Дама и фефёла

«Да́ма и фефёла» (Из литературных воспоминаний) — произведение Николая Лескова, построенное как рассказ-воспоминание. Впервые опубликовано в составе цикла «Рассказы кстати. Из литературных воспоминаний» в 1894 году в журнале «Русская мысль», декабрь, № 12. При жизни автора рассказ не переиздавался, однако при подготовке публикации в Собрании сочинений он был дополнен несколькими новыми сценами и эпизодами. Двенадцатый том Собрания сочинений Н. С. Лескова вышел уже после смерти писателя в 1896 году.

Произведение называют и рассказом, и повестью, и очерком. Его ранняя редакция носила название «Две матери». Прообразом петербургского писателя послужил критик почвеннического направления, сотрудник журналов «Эпоха», «Отечественные записки», «Русский вестник» и др., санитарный врач Н. И. Соловьёв, прообразом Праши — экономка Лесковых Прасковья Игнатьева. На самом деле, по словам сына писателя А. Н. Лескова, «Дама и фефёла» — это художественное произведение «всего менее мемуарного» характера.

Рассказ посвящён «женскому вопросу», позиция автора состоит в поддержке женской эмансипации, но в осуждении заимствованного из Франции ложно понятого русскими женщинами представления о равноправии полов. В то же время рассказ насыщен характерными для позднего Н. С. Лескова антицерковными мотивами, критикой духовенства и православной церкви. Это одно из последних произведений писателя и самое последнее из законченных им и опубликованных при его жизни.

Рассказ повествует о судьбе не называемого по имени петербургского литератора (в лесковский рассказ вплетён лишь загадочный намёк на фамилию персонажа: «поздно вечером, когда в Таврическом саду свистали соловьи и у частокола, ограждавшего сад, стояли в молчании и слушали певцов несколько любителей соловьиного пения, я увидал здесь воспоминаемого литератора. <…> Жалостливый вид, в котором он слушал соловьёв у частокола, был результатом того, что он в это время особенно сильно пострадал»^[1]. Литератор терпит невзгоды семейной жизни от своей законной супруги-дворянки, на которой он в своё время женился не по любви, а «из принципа справедливости», поскольку его избранница была дурна собой и старше его на пять лет. Она также вышла замуж не по любви, а из принципа «отомстить всем мужчинам»^[2].

Супруга обладала грубым, деспотичным характером, несмотря на своё дворянское воспитание (реплики на французском языке) и «эмансипированные» повадки (французские же ругательства). Его литературную деятельность она ни во что не ставила, зато бесчестила его в редакции «Отечественных записок»^[2]. Исходя из своих своеобразных принципов она предпочла произвести на свет дитя не от законного супруга, а от случайного человека. Автор-повествователь в качестве посредника взялся мирно уладить дело и разъединить супругов по разным квартирам. Всё шло к развязке, супруги должны были расстаться. Разводы в Российской империи были обставлены рядом трудновыполнимых требований (например, санкция Святейшего синода), иметь очень серьёзное обоснование (доказанное прелюбодеяние, осуждение мужа или жены за тяжкое преступление и т. п.), так что на практике для рядовых супругов они были неосуществимыми. Несчастный муж в одиночестве тяжело заболел, и его на холостяцкую квартиру отправляется спасать их общая с женой восемнадцатилетняя гувернантка Праша. Праша на свой страх и риск оставила хозяйку и её ребёнка, заслужив тем любовь своего покинутого всеми хозяина и злословие несносной хозяйки, саркастически называющей Прашу то «орлеанской девственницей»^{[Прим 1]}, то «деревенской фефёлой»^[3][2].

Писатель идёт на поправку и благодарит спасительницу своим мужским вниманием^[4]. В сожительстве хозяина и Праши рождается сын. Имя «писательского сына», как и имя законной супруги хозяина читателю остаётся неизвестным. Литератор умирает, а Праша одна воспитывает сына. Её добросердечие снискало ей положительную репутацию. Оставшись без средств к существованию (всем имуществом умершего могла воспользоваться только законная вдова), Праша открыла прачечное заведение и успешно ведёт своё дело, давая сыну возможность учиться^[2][3].

Для своего коммерческого начинания Праша взяла себе в помощницы родственницу Зинаиду Павловну Потёмкину. Зинаида Павловна приходилась Праше тётей, но она всего лишь на двенадцать лет старше племянницы. Она — ещё один антипод Праше, поскольку, в отличие от племянницы, Зинаида обладала вызывающе яркой, соблазнительной внешностью, тогда как скромностью поведения и трудолюбием не отличалась. От многочисленных случайных связей у неё родилось множество детей, однако их воспитанием нерадивая мать не занималась^[3]. Праша же решила выйти замуж за поляка Аврелия, которого все называют Апрелем Ивановичем. В этом браке у неё родилось ещё двое детей: мальчик Абрамчик и девочка Пелагеичка. Апреля Ивановича она уважала, хотя и не испытывала к нему сильного чувства, тогда как он её очень любил^[5]. Первая и искренняя Любовь Праши — писатель, и с его смертью её любовь переключилась на его сына, для которого она мечтает о карьере медика, тогда как Абрамчика ожидает участь кухонного работника, а Пелагеичка отправится работать с мамой в прачечную^[2].

В конце концов, Зинаида Павловна покинула прачечное заведение Праши и уехала в Киев, поручив всех своих детей Апрелю Ивановичу, однако тот вскоре умер. Спустя несколько лет Праша решила навестить тётю, и «обе фефёлы» встретились в Киеве. Несмотря на то, что жизнь Зинаиды Павловны состояла в услужении у двух монастырских старцев, святостью она не отличалась. Прашу вид её тёти в весёлой компании с «душеполезным монахом» в окружении бутылок со спиртным, табака и гитары окончательно оттолкнул от желания какого бы то ни было общения с порочной родственницей^[6]. После этого Праша отправилась в Финляндию, где познакомилась с бедным чухонским стариком Авелем. Их интересы совпали: оба любили говорить «о небесном», то есть, о духовном, в то время как их жизнь протекала вне монастырских стен^[3][2]. В этом её отличие от Зинаиды Павловны, которая, овдовев, определилась в монастырь, настоятельницей которого состояла та самая дама, с которой и начинается рассказ. Дама, у которой в своё время «фефёла» Праша будто бы «мужа отбила», хотя на самом деле Праша никого ни у кого не «отбивала», а вошла в жизнь петербургского литератора уже после того, как их отношения с законной супругой окончательно разладились^[2].

Об истории создания рассказа известно со слов сына Н. С. Лескова. В этой истории тесно переплелись события петербургской литературной жизни 1860—1870 гг. и домашняя жизнь писателя. Произведение построено как литературные воспоминания. Здесь фигурируют имена подлинных исторических лиц: журналистов, писателей, художников, публицистов, издателей С. С. Дудышкина, А. А. Краевского, Н. А. Некрасова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, И. А. Гончарова, Д. И. Писарева, Г. Е. Благосветлова, А. Н. Якоби, Г. П. Данилевского, В. В. Крестовского, В. А. Тимирязева, Н. И. Костомарова, П. П. Соколова, М. А. Зичи, М. О. Микешина, В. И. Якоби, Н. Е. Сверчкова, Ю. Ю. Клевера, А. И. Пальма, Д. Е. Кожанчикова и других. Вместе с тем прототип одного из главных действующих лиц, бедствующий литератор, несчастный в браке с дамой из дворянской семьи, впрямую, за исключением намёков на соловьёв, не называется. По словам Андрея Лескова, это мог быть петербургский журналист и литературный критик журналов «Эпоха», «Отечественные записки» и «Всемирный труд» Н. И. Соловьёв^[7].

В мир литературных журналов Н. И. Соловьёву открыл путь Ф. М. Достоевский. В июле 1864 года умер М. М. Достоевский, издававший журнал «Эпоха», а два месяца спустя скончался Аполлон Григорьев, один из ведущих критиков этого издания, и Ф. М. Достоевский, взявший на себя содержание и редактирование «Эпохи», вынужден был искать новые литературные силы. Таким человеком и стал для него Н. И. Соловьёв. Несмотря на своё медицинское образование, критик боролся с материалистической эстетикой шестидесятников. Впрочем, это не спасло журнал, и в феврале 1865 года издание Ф. М. Достоевского прекратилось, оставив его со значительными долгами. После этого Н. И. Соловьёву пришлось работать в «Отечественных записках», «Всемирном труде», «Русском вестнике», «Беседе», газете «Русский мир» и т. д.^[8]

В некоторых из перечисленных изданий работал и Н. С. Лесков, но рассказ писателя о знакомстве с Н. И. Соловьёвым связан именно с началом работы критика в журнале «Отечественные записки» под редакцией С. С. Дудышкина, а это было в апреле 1865 года, когда там появилась его статья «Вопрос об искусстве. Сочинения Н. А. Добролюбова»^{[Прим 2]}. О знакомстве автора с Н. И. Соловьёвым в рассказе сказано так: «Я зазнал этого человека в 1865 году, когда Дудышкин напечатал в „Отечественных записках“ одну его статью, которая в публике многим понравилась и привлекла автору благорасположение обоих редакторов, то есть Ст. Сем. Дудышкина и А. А. Краевского. Писателю назначили плату по восемьдесят рублей „за статью“, и это его повело к худу: он был совершенно счастлив и до того увлёкся литературным успехом, что стал пренебрегать своими служебными обязанностями»^[11].

В следующем 1866 году Н. И. Соловьёв, наряду с В. В. Крестовским, выступил в качестве посредника в переговорах между издателем «Отечественных записок» А. А. Краевским и редактором «Всемирного труда» доктором Э. А. Ханом в вопросе передачи хроники Н. С. Лескова «Чающие движения воды» из «Отечественных записок» во «Всемирный труд»^[12]. Однако Н. И. Соловьёв не относился к кружку петербургских литературных приятелей Н. С. Лескова, который состоял из В. В. Крестовского, В. А. Тимирязева, Е. Ф. Зарина. Скорее, наоборот, он весьма отрицательно оценивал деятельность Соловьёва-критика. Говоря о работах Николая Ивановича в журнале «Всемирный труд», Н. С. Лесков в фельетоне «Литератор-красавец» называл их совершенно умопомрачительными и оценивал их как «нескончаемые и лишь единством непрерывного бессмыслия связанные статьи»^[13]. Комментаторы Н. С. Лескова пишут, что принципы идеалистической эстетики Н. И. Соловьёва, которые он настойчиво проводил во всех своих статьях, оставались чужды Н. С. Лескову^[14]. В свою очередь, Н. И. Соловьёв посвятил критическому разбору произведений Н. С. Лескова и В. В. Крестовского статью «Два романиста»^[15].

Критик прожил короткую, малопримечательную жизнь, журнальная карьера была и того короче, менее десяти лет. И то, что сделало его прототипом рассказа Н. С. Лескова — то немногое, что оставило о нём след в литературе. А поскольку Н. С. Лесков не назвал Н. И. Соловьёва своим настоящим именем, это позволило автору ещё свободнее изображать своего персонажа: «Писатель был человек лет тридцати или тридцати двух, белокурый, маленького роста, очень слабый и нервный, с небольшими голубыми глазками и вихрястою шевелюрой. Нрав он имел добрый, но мелочный, раздражительный и, что называется, „петушливый“». Несмотря на несколько ироничную характеристику, в целом Н. С. Лесков даёт весьма положительный портрет Н. И. Соловьёва — типичного петербургского литератора 1860-х годов^[11]:

К деньгам вообще он был не только не жаден, но даже почти равнодушен и в употреблении их безрасчетлив. К тому же он был очень нетребователен и спартански прост в своих привычках. Как ни есть и где ни жить — это для него было всё равно, лишь бы только у него не была отнята возможность высказывать то, о чём он думал и что признавал за нужное и полезное для общества. Каков бы он ни был по его значению в литературе, но по характеру это был настоящий литератор, которому, кроме того, что делается в литературе, всё трын-трава. И его нельзя было ни отманить, ни отбить от литературы, хотя бы ему при ней пришлось умереть с голода. Такие люди тогда между писателями встречались не в редкость: некоторые из них так верили в высокое значение своего литературного призвания, что не считали за важное потерпеть ради идеи не только лишения, но даже и муки…

— Николай Лесков. Дама и фефёла. Глава II.

Оценка Н. С. Лескова не расходится с тем, что писал в некрологе о Н. И. Соловьёве Ф. М. Достоевский: «Все, знавшие хорошо покойного, конечно согласятся, что не часто можно встретить человека, более преданного всегдашней мысли об общей пользе и заботе о полезной деятельности, каким был Николай Иванович». О вдове покойного Ф. М. Достоевский ничего не сообщил, но добавил со слов авторов некрологов, что семейство покойного осталось в большой нужде. Он призвал Литературный фонд помочь детям умершего^[10].

Существуют различия между литературным героем и реальным Н. И. Соловьёвым, поэтому буквального соответствия между ними искать не следует. В рассказе «Дама и фефёла» основное действие разворачивается в Петербурге, тогда как Н. И. Соловьёв за несколько лет до своей кончины переселился в Москву. Ни о какой «фефёле», оставшейся с ребёнком от Николая Ивановича, Лесков-старший никогда не сообщал сыну-мемуаристу. А если она существовала в действительности, рассуждал А. Н. Лесков, то «всё противоречило её появлению в Петербурге. Это надо было обойти. Воспоминания невольно перестроились в свободное творчество. Так было удобнее и для завязки, и для гибкости композиции, и для умножения лиц, положений, событий»^[16]. А. Н. Лесков допустил неточность, сообщив, что Николай Иванович умер 4 января 1874 года. На самом деле, Н. И. Соловьёв скончался 1 января 1874 года^[17].

А. Н. Лесков в биографии своего отца писал: «С годами я отвык вспоминать, по правде сказать, не лишённую замечательных достоинств Пашу. Но вот, почти в канун смерти отца, появился боевой его рассказ с едким и вызывающим заглавием — „Дама и фефёла“. Дан был ему и подзаголовок — „Из литературных воспоминаний“. Последний оказался далеко не отвечающим действительному содержанию этого частию полемического, частию беллетристического и всего менее мемуарного произведения»^[16].

Экономку Лесковых звали Прасковья Андреевна Игнатьева^[18]. Она появилась в их семье приблизительно в марте 1880 года, а поскольку у них уже была одна служанка Анна Борцевичева (Андрей Лесков вперемежку называет их то экономками, то кухарками, то гувернантками, то служанками), между ними возникла неясность в вопросе распределения обязанностей — Н. С. Лесков с 1877 года жил холостяком с одиннадцатилетним Андреем, и необходимость выполнять по дому всю женскую работу лишь нарастала. В мае 1880 года Николай Семёнович тяжело перенёс двустороннюю пневмонию, и заботу по уходу за больным мужественно взяла на себя Паша Игнатьева. Вскоре прежняя служанка получила отставку, и вся женская работа сосредоточилась в руках молодой Прасковьи. Андрей Лесков признаёт её заслугу в том, «что она буквально выходила» его отца от воспаления лёгких. В то же время он осуждает отца за увольнение прежней гувернантки, поскольку в отсутствие матери Анна Борцевичева взяла на себя все заботы по уходу за малолетним Андреем, тогда как Паша Игнатьева вызывала его по-детски неясное предубеждение^[19].

Спустя десятилетия А. Н. Лесков писал о Паше Игнатьевой следующим образом: «Мелковатая, щуплая, узкогрудая, должно быть, чахоточная, с бледным, непримечательным, но неглупым лицом, Паша говорила негромко, двигалась бесшумно, работала умело и неустанно. Оценка её достоинств росла, положение укреплялось. Она это знала». <…> «в её лице не виделось удовлетворённости, с него не сходило месяц от месяца становившееся более заметным приглушённое раздумье»^[20].

Возможно, причина пашиного раздумья крылась в поведении Лескова-старшего. Он был доволен новой гувернанткой, порядку, воцарившемуся в доме Лесковых, который обеспечивал писателю возможность свободной работы. В эти годы Николай Семёнович на едином дыхании написал рассказы «Несмертельный Голован», «Штопальщик», «Белый орёл» и бессмертный сказ «Левша», однако благодарность Н. С. Лескова не знала меры. Как вспоминал Лесков-младший, «беллетристическая потребность образов» подсказала писателю идею внешнего сходства Паши с Дездемоной, изображённой в лейпцигском кипсеке 1857 года Ф. А. Брокгауза. Сходство было более чем сомнительным, тем не менее, всем своим гостям Н. С. Лесков демонстрировал Дездемону книжную и «Дездемону» живую. «Шекспировская Дездемона, видимо, нарушила личное равновесие Прасковьи», — заключает А. Н. Лесков^[20].

А. К. Жолковский предполагает, что сравнение по всем статьям скромной домоправительницы П. А. Игнатьевой с гламурным изображением Дездемоны в роскошном альбоме Ф. А. Брокгауза было не в пользу Паши. Тем не менее, он высказывает гипотезу, что за упоминанием о домохозяйке (а впоследствии и жене) Обломова из рассказа Н. С. Лескова «Дух госпожи Жанлис» (1881) скрывается её аналог в реальной, домашней жизни Лескова — Прасковья Игнатьева^[21].

Ещё один эпизод, связанный с П. А. Игнатьевой, передаёт обстановку в доме Лесковых в 1880—1881 гг. Андрей Лесков в то время проходил учёбу в Николаевском кадетском корпусе. Было ему в то время лет 13—14. Однажды он вернулся домой после учёбы раньше обычного, дверь ему открыла П. А. Игнатьева. Пока отца не было дома, сын увлёкся чтением приключенческих романов. Звонок в дверь прервал его чтение, он прислушался к странному разговору в дверях. С трудом и не сразу он узнал голос матери, которую П. А. Игнатьева отказывалась впустить в дом. Андрей ворвался в переднюю и, плохо владея собой, крикнул горничной: «Отойдите прочь!» Та, не говоря ни слова, неслышно исчезла, а мать Андрея постаралась его успокоить, попросила что-то передать отцу и забыть этот ничтожный «пассаж» в дверях. Любовь к матери, оставленной отцом, наложила свой отпечаток на отношение А. Н. Лескова к Прасковье, которая, по его мнению, слишком усердно оберегала писательский покой от внешнего влияния, позволяя себе «упорствующе-неприветливый говорок» в адрес Е. С. Бубновой, матери А. Н. Лескова^[22].

Этот тон горничной А. Н. Лесков объяснял её подспудным желанием «принять закон», то есть обустроить свою личную жизнь, выйти замуж за достойного человека её круга, зажить своим домом, своей семьёй: «Несомненно, не раз обсуждалась ею неопределённость настоящего, призрачность будущего»^[22]. Отец же, по словам А. Н. Лескова, обладал способностью «снаровить женщине», иначе говоря, нравится ей. Мог нравится он и «Дездемоне», считает мемуарист. Чтобы избежать двусмысленности, в конце 1881 года Прасковья Игнатьева нашла себе избранника, работавшего в Экспедиции заготовления государственных бумаг, а в марте 1882 года она твёрдо заявила о своём уходе из дома Лесковых в связи с замужеством^[23].

На этом связи Лесковых с Прасковьей Андреевной Игнатьевой теряются. Для Н. С. Лескова поиски новой, устраивающей лично его, гувернантки — настоящее бедствие. С уходом Паши, пишет А. Н. Лесков, в их доме наступило смутное время^[24]. В конце концов, Паше Игнатьевой найдена замена, но писатель долго не мог забыть её. В конце декабря 1885 года отец писал сыну: «Найти подходящего человека вести дом — даже отчаиваюсь. Что ни перемена — всё хуже, и о Паше вспоминаю как о моём ангеле-хранителе. Ничего равного ей не вижу и не знаю — как мне жить в доме моём»^[24]. Сын следующим образом комментировал сомнения отца: жизнь с «дамами» была сопряжена для него с любовными передрягами (das Liebesfieber), отравлявшими его быт, тогда как «умиротворяющее, благотворное, „женственное равновесие“, к несчастью, обидно краткое, пришло раз — с „фефёлой“. Память о ней жила не увядая и как будто „без раздела“ с другими образами и представлениями»^[25].

Образ Прасковьи Игнатьевой настолько запомнился писателю, что девятью годами позднее, осенью 1894 года, Н. С. Лесков решил воспользоваться её чертами для создания литературного образа Праши: «В основе была задача противопоставить зловредной „даме“ добросердечную, пусть и апокрифичную, „фефёлу“. В лепке последней неожиданно я узнал кое-что, взятое от полузабытой уже Паши. Героине даётся памятное имя — Праша. Ей присваивается Пашин говор: „слов нет, я примеров воспитания не получала“. Как та — она рассудительна: „во всё вдумывалась“, и т. д.»^[26]. В рассказ «Дама и фефёла» Н. С. Лесков почти автобиографически точно включил эпизод болезни пневмонией в мае 1880 года, когда при заботливом Пашином уходе писатель пошёл на поправку. В этом эпизоде, считал А. Н. Лесков, сквозит глубокая благодарность, легко переходившая в преданность душою без раздела. Действительные воспоминания перестроились в остро полемический памфлет на животрепещущую тему: «Какие подруги жизни лучше для литератора — образованные или необразованные?»^[26].

Доктор филологических наук, профессор А. А. Новикова-Строганова сообщает, что в образе «дамы» легко угадываются черты первой жены Н. С. Лескова Ольги Васильевны Смирновой. Семейное счастье Лесковых не сложилось с первых недель супружества, и впоследствии их отношения лишь продолжали ухудшаться. Исследователь приходит к выводу, что «дама», по всей видимости фригидна, поскольку она делает заявление о том, что «женщина должна быть выше природы, потому что „природа — свинья“»^[27]. Как сообщает Андрей Лесков, сын от второго, незаконного брака писателя, О. В. Лескова не обладала ни умом, ни сердцем, ни выдержкой, ни красотой^[28].

В 1856 году родилась вторая дочь Лескова Вера и умер его первый сын Дмитрий. После вереницы скандалов супруги заключили временное перемирие, в результате которого жена с дочерью остались в Киеве, а мужу было позволено уехать в Москву и заниматься журналистикой. В Москве писательница Евгения Тур (настоящее имя Елизавета Салиас-де-Турнемир) пригласила Н. С. Лескова участвовать в её журнале «Русская речь». К этому времени, а это был 1861 год, терпение оставленной Ольги Васильевны иссякло, она взяла с собой дочь Веру и приехала в Москву. Семейная драма Лесковых разворачивалась на глазах редакции «Русской речи», где журналистская карьера Н. С. Лескова до этого неприятного момента складывалась наилучшим образом. В скандал оказались вовлечены, кроме Евгении Тур, А. С. Суворин и Е. М. Феоктистов, ведущие журналисты и члены редакции этого московского журнала, впоследствии влиятельные российские политики^[29][30].

Ольга Васильевна жалобами на мужа пыталась добиться их сочувствия, акцентируя внимание журналистов на своём безвыходном положении покинутой жены и матери-одиночки. Ей это удалось, редакция «Русской речи» в этом конфликте встала на сторону О. В. Лесковой. Раздосадованный Н. С. Лесков, войдя в конфликт с редакцией, вынужден был оставить свою московскую журналистскую карьеру и переселиться в Петербург. Не добилась своего и О. В. Лескова. Впоследствии её психическое здоровье ещё больше осложнилось, и несчастную женщину поместили в петербургскую психиатрическую больницу святого Николая Чудотворца. Вся история с семейным скандалом позднее была отражена Н. С. Лесковым в его романах «Некуда» и «Обойдённые»^[29][30].

В начале повествования Н. С. Лесков рассказывает о сотрудничестве в 1865 году героя рассказа «Дама и фефёла» с редакцией журнала «Отечественные записки», а именно с С. С. Дудышкиным и А. А. Краевским. С. С. Дудышкин состоял фактическим редактором журнала с 1860 года, в то время как А. А. Краевский был издателем «Отечественных записок» ещё с 1839 года, когда в журнале принимали участие В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. А. Некрасов и др., однако в 1848 году В. Г. Белинский и Н. А. Некрасов с И. И. Панаевым покинули «Отечественные записки», уйдя в «Современник». В сентябре 1866 года С. С. Дудышкин скоропостижно скончался, и А. А. Краевский вынужден был продолжать своё издание самостоятельно. В конце 1867 года А. А. Краевский передал «Отечественные записки» в аренду Н. А. Некрасову и М. Е. Салтыкову-Щедрину, оставаясь номинальным руководителем этого издания. С января 1868 года «Отечественные записки» стали органом революционно-демократической журналистики, а состав сотрудников журнала с приходом Некрасова и Салтыкова-Щедрина поменялся коренным образом. Сотрудники прежней либеральной редакции под руководством С. С. Дудышкина были вынуждены покинуть «Отечественные записки», в их числе были Н. С. Лесков и Н. И. Соловьёв. Обо всём этом со знанием дела и сообщал своим читателям Н. С. Лесков^[31][18].

Ещё один сюжет объединяет вымышленный рассказ с реальными историческими событиями, он связан с русскими художниками. Русская детская писательница и общественная деятельница, близкая к революционерам-шестидесятникам, приятельница Н. С. Лескова, Александра Николаевна Якоби, жена художника В. И. Якоби, в 1866—1869 гг. жила в Италии. Она стала свидетельницей подъёма движения Рисорджименто, возглавляемого Джузеппе Гарибальди. А. Н. Якоби и сама приняла участие в движении гарибальдийцев в качестве сестры милосердия. В частности, она ухаживала за больным Артуром Бенни, польским революционером, о котором Н. С. Лесков написал очерк «Загадочный человек». Кроме этого, А. И. Бенни был изображён Н. С. Лесковым в романе «Некуда» под именем Вильгельма (Василия) Райнера. Вернувшись в Россию, А. Н. Якоби прочитала в Санкт-Петербурге в Художественном клубе несколько лекций о Гарибальди, гарибальдийцах и итальянском народно-освободительном движении. Лекции встретили сопротивление городских властей, зато они вызвали живой отклик в публике. Средства от продажи билетов предназначались для помощи раненым гарибальдийцам. Однако если лекции А. Н. Якоби вызвали к ней симпатию русских художников, то герой рассказа, петербургский литератор, захотел подвергнуть эти лекции критике^[32][18].

В рассказе «Дама и фефёла» присутствует мотив обыгрывания писательской фамилии. Этот мотив был у Николая Лескова и ранее. В 1877 году в критическом этюде «Карикатурный идеал. Утопия из церковно-бытовой жизни» он писал: «Меж тем нигилисты свирепствуют, и в школе царят ужасы: там водворился Болтин с собакою, которая постоянно лежит у его ног, и „сумасбродная женщина Кашеварова“: они встают и уходят не крестясь; дети забыли при них молиться Богу, а между тем их хвалят в газете, издаваемой кем-то „с птичьею фамилиею“ (по скромности не сказано: Воробьёв, Соловьёв, Скворцов или Галкин)». В тот раз мишенью Лескова был редактор московской либеральной газеты «Русские ведомости» Н. С. Скворцов. Но в рассказе «Дама и фефёла» обыгрывание «птичьей» фамилии не имело сатирической коннотации^[33].

Литературовед Л. Н. Афонин писал, что в «Даме и фефёле» упоминаются книги из библиотеки Н. С. Лескова, сохранившиеся в Доме-музее писателя в городе Орёл. Так, один из положительных героев Апрель Иванович читал окружающим нравоучительный роман Ж.-А. Бернарден де Сен-Пьера «Павел и Виргиния», а также сочинение Ф. Фенелона «Телемак» (герои рассказа переиначивают название в «Пеленака»), «поясняя из него, что люди живут не так, как бы надобно жить»^[34].

Среди литературоведов нет единого мнения в части жанрового определения «Дамы и фефёлы». В. Ю. Троицкий считал «Даму и фефёлу» рассказом^[35]. Таким же его определяли А. Н. Лесков^[26], Т. С. Тайманова и Е. А. Легенькова^[2]. А. И. Груздев и С. И. Груздева уточняли определение, добавляя, что произведение построено как достоверный рассказ-воспоминание из жизни литературного собрата^[36]. Писатели и литературоведы М. А. Кучерская, А. А. Новикова-Строганова и А. К. Жолковский пишут, что это повесть^[37][38][21]. Л. Н. Афонин называл произведение очерком^[39]. В 1880—1890 гг. в творчестве Н. С. Лескова выделилась группа литературных воспоминаний. С подзаголовком «Из литературных воспоминаний» появились рассказы «Дух госпожи Жанлис», «О шепотниках и печатниках» и «Две матери» — именно так называлась ранняя редакция рассказа «Дама и фефёла»^[40].

В основе рассказа актуальная для 1860-х годов тема женской эмансипации. Этой теме посвящены статьи Н. С. Лескова «Русские женщины и эмансипация» (1860), «Николай Гаврилович Чернышевский в его романе „Что делать?“» (1863), «Специалисты по женской части» (1867), «Русский драматический театр в Петербурге» (1867), «Загробный свидетель за женщин» (1886), а также художественные произведения «Некуда» (1864), «Обойдённые» (1865), «На ножах» (1870—1871), «Соборяне» (1872), «Павлин» (1874), «Юдоль» (1892)^[2]. Автор разрабатывает антитезу «дамы» и «фефёлы», где «дама» — это энергичный женский тип, выражением которого для Лескова была формула «кучер в юбке». Образ «фефёлы» для него — эталон самоотверженного и бескорыстного служения, любви, не требующей воздаяния, скромности и отсутствия необоснованных амбиций. С самого своего деревенского детства Праша не была избалованной, она — человек, умеющий дать хозяину петербургской квартиры «покой при женственном равновесии»^[38]. По иронии судьбы теме женской эмансипации посвятил несколько статей и герой рассказа, «петербургский литератор», Н. И. Соловьёв^[41].

Майя Кучерская отмечает, что Н. С. Лесков к началу 1890-х годов насытился написанием легенд и обратился к созданию квазидокументальных текстов, к воспоминаниям о днях своей бурной молодости, к полемике на «злобу дня», к описанию литературных и общественных нравов середины 1860-х годов. В этой связи она упоминает рассказ «Дама и фефёла» наряду с рассказами «Продукт природы», «Загон» и «Полунощники»^[42]. Об этом же пишет А. А. Новикова-Строганова: «В последние годы жизни и творчества — с 1891 г. по 1894 г. — Лесков создаёт произведения, открыто направленные против правящей „элиты“, сурово обличающие российскую „социабельность“: „Полунощники“, „Юдоль“, „Импровизаторы“, „Загон“, „Продукт природы“, „Зимний день“, „Дама и фефёла“, „Административная грация“, „Заячий ремиз“»^[43]. Н. С. Лесков так говорил А. И. Фаресову о тональности этих рассказов: «Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки. „Загон“, „Зимний день“, „Дама и фефёла“… Эти вещи не нравятся публике за цинизм и прямоту. Да я и не хочу нравиться публике. Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает. Я знаю, чем понравиться ей, но я не хочу нравиться. Я хочу бичевать её и мучить»^[37][44].

Безымянный критик консервативного журнала «Русский вестник» в 1895 году в обзоре текущей литературы на страницах русских журналов среди прочей однообразной и неинтересной беллетристики выделил рассказ «Дама и фефёла». По мнению рецензента, в рассказе много странного, неприятно поражающего — начиная с названия. Талантливый автор усвоил в последних рассказах какую-то особенно напряжённую манеру повествования. В сравнении с «фефёлой» «даме» отведено незначительное место — это особа вздорная и сварливая, тогда как её муж существо безответное. Далее критик сделал вывод, который не привлёк внимание последующих исследователей: сравнивать надо не «даму» и «фефёлу», а фефёлу и её беспомощного, дряблого, развинченного мужа-интеллигента. Читатель с интересом следит за судьбой сильной, трудолюбивой, практичной Праши, девушки, имеющей под ногами твёрдую почву, в то время как судьба писателя в лучшем случае способна вызвать лишь жалость. Поставив перед каждым достоинством «фефёлы» отрицательный знак, пишет критик «Русского вестника», не подозревавший о настоящем прототипе петербургского литератора, почвеннике Н. И. Соловьёве, мы получим яркий портрет «писателя». Он умер лишь оттого, «что был он честен», то есть оттого, что ничего не понимал в жизни, не приспособился ни к какому путному делу и ни для кого не представлял ни малейшей ценности^[45].

Модернистский критик Аким Волынский (Флексер) в 1898 году в большом очерке о Н. С. Лескове говорит о «Даме и фефёле» между строк. В «рассказах кстати» «Дама и фефёла», «Загон», очерках «Продукт природы», «Язвительный» и других мы уже не найдём никаких оригинальных замыслов, пишет он. «Дама и фефёла» — небольшое повествование, написанное с талантом, но идея этого рассказа, его лучшие краски напоминают некоторые стороны «Леди Макбет Мценского уезда». Воображение Лескова всё ещё занято типом рыхлой и цыбастой красавицы. Те же чувственные подробности, как и в «Леди Макбет», — почти такой же конец, как в рассказе «Котин доилец и Платонида»^[46]. Критик, автор критико-биографической статьи к Полному собранию сочинений Н. С. Лескова в двенадцати томах, Р. И. Сементковский считал, что рассказ «Дама и фефёла» посвящён указанию на истинные основы счастливой супружеской жизни^[47].

Видный критик и публицист народнического направления Н. К. Михайловский в журнале «Русское богатство» в очередном обзоре «Литература и жизнь» в 1897 году один из очерков посвятил двенадцатитомному Полному собранию сочинений Н. С. Лескова, выпущенному А. Ф. Марксом под редакцией Р. И. Сементковского. Основной посыл статьи Михайловского — опровержение утверждения Сементковского о том, что творчество Н. С. Лескова заслуживает быть поставленным в один ряд с творчеством самых выдающихся представителей русской классической литературы: Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, И. А. Гончарова, А. Н. Островского, И. С. Тургенева, А. Ф. Писемского, М. Е. Салтыкова-Щедрина. В споре с Р. И. Сементковским Н. К. Михайловский коснулся нескольких неудачных, по его мнению, аспектов творчества Н. С. Лескова. Так, он обратил внимание на рабскую преданность некоторых его персонажей своим хозяевам. Например, в святочном рассказе «Зверь» верный слуга Ферапонт остался преданным своему жестокому помещику даже после того, как его отпустили на волю^[48].

Критик писал, что черта рабской преданности обнаруживается главным образом в рассказах Лескова из дореформенного помещичьего, крепостного быта. Главным образом, продолжает критик, но совсем не исключительно. По мнению Михайловского, писатель отнюдь не являлся сторонником крепостного права и умилялся не им, а добровольным рабством. В рассказе «Дама и фефёла», рассуждает критик, Лесков проводит параллель между утрированно грубой «дамой» и простолюдинкой, горничной или нянькой, Прашей, с нежным и благородным сердцем, настоящей праведницей. Сюжет рассказа разворачивается уже в пореформенное время, и Праша, будучи крестьянкой по происхождению, является человеком свободным. Тем не менее, она признаётся рассказчику в своей преданности хозяину: «Я, — рассказывала она, — только и хотела, чтоб он знал, что он теперь не один, а у него есть раба». Н. К. Михайловский отмечал при этом курсив Лескова^[48].

Доктор филологических наук, профессор кафедры истории и теории литературы Гуманитарного института Новосибирского государственного университета Л. Н. Синякова соглашается с тем, что образ «дамы» у Лескова получился карикатурным, он быстро исчезает из основного действия рассказа. По поводу автохарактеристики Праши раба она комментирует это место словами самого писателя: «Такое сердце, и такие понятия. Но не пренебрегайте пока этим рабским сердцем»^[3]. Далее она пишет, что чувство долга у Праши формируется не как рациональное обязательство, а как эмоциональный порыв. Так было тогда, когда её хозяин заболел и лежал без присмотра и без помощи. «Больше ей соображать было нечего, и она сейчас же бросила ребёнка матери на руки и ушла служить больному», — цитирует она Н. С. Лескова. История повторилась после смерти её барина. "Оставшаяся без средств Праша опять исполняет долг — верность избранному пути: «Так, пусть мёртвые хоронят своих мертвецов: мать, имеющая дитя, должна жить… и она должна хорошо жить, честно!»^[3].

Всю оставшуюся жизнь Праша осуществляла именно это намерение, и писатель подводит итог её жизни: «Так кончила свой воспитательный курс на земле эта фефёла, которая мне кажется обыкновенною русскою женщиной, которая никого не погубила и себя усовершила в земной жизни». Таким образом, по мнению Л. Н. Синяковой, «стихия „сердца“ определяет всю жизнь Праши, и потому она проживает эту жизнь честно». И далее: «В рассказе „Дама и фефёла“ Лесков окончательно выявляет условие, необходимое для полноценного человеческого существования, — это доминирование „сердца“, чувствительности, сочувствия над остальными антропологическими константами». В то же время, по её мнению, «наименее ценным и необязательным в структуре человеческого существа является „рассудок“ как „орган“ здравого смысла; „плоть“ в природе человека противонаправлена „сердцу“ („Дама и фефёла“)»^[3].

К последнему выводу исследователя подтолкнуло противопоставление двух «фефёл» — Праши и Зинаиды Павловны, схожих по своему социальному статусу. Антитеза Праши Зинаиде Потёмкиной оказалась более продуктивной, нежели антитеза карикатурной и утрировано грубой безымянной «даме»^{[Прим 3]}. Иное дело беспутная Зинаида Павловна, пишет Л. Н. Синякова, которая постоянно поддается плотскому греху, «как всегда равнодушная к тому, что в массе её грехов обнаружился ещё один грех…»^[3]. Зинаида с лёгкостью расстаётся со своими детьми, также легко и необдуманно меняет свои привязанности среди мужчин. Мотивацией к изменению своей жизни для неё служит примитивная формула: «Скучно стало». Л. Н. Синякова заключает: «Равнодушие Зинаиды означает „сон души“ — душа её не обнаружилась на протяжении её жизни, и ведущим качеством её существа становится „плоть“»^[3].

К этому замечанию Л. Н. Синяковой можно добавить мнение Майи Кучерской, которая утверждает, что отрицательная героиня произведения Зинаида Павловна, к концу повести теряющая последние остатки благопристойности, помимо всего прочего, делает Праше прозрачные намёки об однополой любви^[37]. О. В. Евдокимова считает, что две «фефёлы» воплощают у Н. С. Лескова разные стороны естественной, простой души. Зинаида Павловна знаменует собой тип бессознательной «фефёлы». Её прообраз — Поппея Сабина, тогда как прообраз Праши — Жанна д'Арк, а первотип дамы — «ассамблейная боярыня», архетип женщины окультуренной. «Дама» и «фефёла» обозначают противоположные полюса культуры^[50]

Русский критик 1920-х годов Д. П. Святополк-Мирский считал, что рассказ «Дама и фефёла» принадлежит к лучшим рассказам Лескова из последних рассказов, написанных им в ранней манере, а название его характерно для культа смирения писателя^[51]. Будучи литературоведом православного направления, А. А. Новикова-Строганова видит в лице Праши прежде всего образ, представляющий синтез путей, указанных Марфой и Марией, сестёр евангельского Лазаря. По мнению исследовательницы, простая деревенская Праша — женщина, умеющая дать мужчине «покой при женственном равновесии», «простодушная, заботливая, преданная, она, забывая о себе, ухаживает за тяжело больным „литератором“. После его смерти, получив небольшое пособие, Праша организует „своё дело“ — прачечную, выходит замуж, рожает детей. Скромная неутомимая труженица умеет сочетать в себе и нежную женственность, и рассудительную хозяйственность, и самостоятельность». Праша — женский идеал Н. С. Лескова^[38].

Терпение, скромность и заботливость — не единственные достоинства Праши. Писатель даёт своему персонажу возможность самостоятельно развиваться. Похоронив престарелого мужа, обустроив своих детей, неграмотная женщина отходит от повседневных забот и домашней рутины. Она приобретает вкус к иной, не приземлённой и бездуховной жизни, а к жизни «небесной», то есть, одухотворённой. Всё своё время она проводит в разговорах с престарелым мудрецом Авелем. Ей импонирует то, «что Авель говорит о небесном: как смотреть на „другую сторону жизни“». Как и героиня позднего лесковского рассказа «Маланья — голова баранья», она уходит от суетного, от смертного страха, и её, свершившую «всё земное», кончину Н. С. Лесков преподносит в торжественно-возвышенных тонах. Автор подводит итог благотворной и умиротворяющей деятельности Праши, необходимой в равной степени не только её детям и мужьям, но и окружающему её обществу: «она была хороша для всех, ибо каждому могла подать сокровища своего благого сердца»^[38].

Вместе с тем узко православное истолкование образа Праши и восприятие её как лесковский идеал женщины не учитывало всей сложности замысла писателя, который в начале произведения задавался вопросом: «Какие подруги жизни лучше для литератора — образованные или необразованные?» Ответ писателя как будто не оставлял никаких сомнений: лучше необразованные. Однако рассказ завершается неожиданно полуисповедальным предположением, которое оспаривает этот скоропалительный тезис, о чём писал ещё А. Н. Лесков: «Если бы писатель жил долго, я думаю, что он бы ею <Прашей> наскучил и она окончила бы свою жизнь гораздо хуже». Далее Андрей Лесков аргументировал свой вывод следующим образом: «„Фефёла“-Паша, конечно, не знала концовки рассказа, но в своё время могла „прозирать“ возможность для себя и такого оборота»^[24]

Кандидат филологических наук В. С. Семёнов считает, что Н. С. Лесков предлагает тип женщины, который нужен во все времена. Это — отдалённый предшественник чеховской «душечки», нашедшей своё призвание в безответной любви к людям^[52]. Т. С. Тайманова и Е. А. Легенькова считают, что позиция Н. С. Лесков не сводится к приятию, либо неприятию женской эмансипации, она сложнее. В ранней статье «Русские женщины и эмансипация», написанной в 1860 году, он выступал сторонником высшего образования женщин и их права на труд. Однако он был противником заимствованного из Франции неверно истолкованного русскими женщинами, а также некоторыми их защитниками из числа мужчин принципа равноправия полов. «На всём материке просвещённой Европы стали утверждать, что в эмансипации женщин — гибель нравов, попрание основы семьи, разрушение всего святого и высокого: слово „эмансипированная женщина“ стало синонимом развратная женщина», — писал Н. С. Лесков. Именно такому представлению о женской эмансипации он противопоставлял свой идеал русской женщины — «тихой» хранительницы домашнего очага^[2].

Для выяснения истинного отношения Н. С. Лескова к так называемому «женскому вопросу» исследователи обращаются к статье писателя «О героях и праведниках» (1881) Н. С. Лесков писал, что «Героизм — отнюдь не лучшее и даже совсем неверное определение для характеристики людей святой жизни, ибо многие из святых не проявили никаких признаков героизма. Прожить изо дня в день праведно долгую жизнь, не солгав, не обманув, не слукавив, не огорчив ближнего и не осудив пристрастно врага, гораздо труднее, чем броситься в бездну, как Курций, или вонзить себе в грудь пук штыков <…> Мы в меру чтим наших героев, но без меры выше ставим праведников, ибо веруем, что только „при умножении праведников возвеселится народ“». Таким образом, по мысли Т. С. Таймановой и Е. А. Легеньковой, действие рассказа «Дама и фефёла», который строится как противостояние двух женщин — одной благородного, другой низкого происхождения, одной образованной, другой неграмотной, «даме» и «фефёле», завершается нравственной победой «фефёлы»^[2].

Замысловатость названий произведений Н. С. Лескова, в том числе «Дамы и фефёлы», отмечал ещё Л. П. Гроссман^[53]. Название «Дама и фефёла» построено по принципу лингвистической оппозиции, то есть противопоставления одного женского типа другому. Понятие «дама» традиционно служило обозначением черт благородства, изящества, женской привлекательности, почтительное название женщины, с эпохи Петра I^[54], тогда как «фефёла» в нарицательном смысле этого слова — нескладная, неотёсаная, безвкусная женщина. По В. И. Далю, фефёла — простофиля, разиня, растопыря; толстая, необиходная баба^[55]. Согласно словарю Д. Н. Ушакова, фефёла — это крупная, некрасивая, неопрятно одетая женщина^[56]. В словаре С. И. Ожегова фефёла — нecклaдный, нeyклюжий чeлoвeк, то есть, существительное общего рода^[57]. Аналогичное значение лексемы с обозначением женского рода в словаре Т. Ф. Ефремовой^[58]. Во всех словарях это просторечная, пренебрежительная, а то и презрительная характеристика человека, порицающее или бранное слово. Однако в словаре Макса Фасмера есть существенное уточнение: фефёла-простофиля в семантическом отношении близка по смыслу к значению Иванушки-дурачка из русских народных сказок^[59].

В рассказе Н. С. Лескова смысл противопоставления «дамы» и «фефёлы» не прямой, а совершенно противоположный. Деревенская, лишённая светского лоска Праша является источником возвышенных чувств, служит примером смирения, женской добродетели и материнской любви. Она вызывает симпатию читателя, тогда как надменная жена петербургского литератора символизирует собой самую обычную грубость, бестактность и невоспитанность. Изначально Фефёла — просторечный вариант редкого личного имени Феофил, пришедшего из древнегреческого языка, где слово обозначало — боголюбивый (Θεόφιλος)^[59]. Украинский и советский лингвист, специалист в области ономастики, профессор Донецкого национального университета Е. С. Отин, рассматривая процесс отонимной деривации, то есть появления новых значений у имён собственных, расширения их употребления до сферы нарицательных слов, делает вывод о том, что нередко в этом новом значении нарицательное слово получает пейоративную, иначе говоря, отрицательную окраску, негативный контекст. К таким случаям Е. С. Отин, в частности, относит имена со звуком ф или его заменителями в восточнославянской антропонимии: Фёкла, Фефёла, Филон и так далее. Так происходит процесс превращения нейтрального греческого антропонима в апеллятив, то есть, имя нарицательное^[60].

В качестве одного из примеров такого «бранного» использования слова Е. С. Отин приводит слова Максима Горького в рецензии на сборник «Вехи»: «Мелкий, трусливый грешник всегда старался и старается истолковать поступок крупного человека как поступок подлый […] Российские моралисты очень нуждаются в крупных грешниках, в крупных преступниках […] Они сами, видишь ли, […] брызгали этой пряной грязцой в святое лицо русской женщины, именовали русский народ „фефёлой“ — вообще были увлечены свистопляской над могилами»^[61]. Слова автохарактеристики Праши, которую она произносит в ответ на унижения «дамы», цитирует Е. С. Отин. Она соглашается с тем, что она — «фефёла», в её понимании это не брань: «Фефёла я — это точно, я простая девушка и никаких примеров не получила, а что другое вы меня называете, то это я совсем не понимаю». Таким образом, бранное слово усилиями Н. С. Лескова приобретает иной оттенок. Это скорее ироничный эпитет, близкий по смыслу к словам простофиля, простак. Фефеля, Фефелюшка, считает Е. С. Отин, это аналог добродушного Иванушки-дурака^[61].

Н. С. Лесков работал над рукописью осенью 1894 года и в декабре рассказ был впервые опубликован под заголовком «Рассказы кстати. Из литературных воспоминаний. Дама и фефёла» в журнале «Русская мысль», 1894, № 12, стр. 72—109, 1 пагинация. В письме редактору «Русской мысли» В. А. Гольцеву автор писал 16 ноября о том, как непросто даётся простота и ясность изложения: «Рукопись „Фефёл“ сегодня вам возвращаю. Она опять сильно исправлена, но всё-таки находится в таком удовлетворительном состоянии, что набирать с неё вполне удобно <…> Теперь я удовлетворён и покоен»^[62]. При жизни Н. С. Лескова рассказ больше не перепечатывался, но при подготовке новой публикации в Собрании сочинений он вновь был дополнен автором. Двенадцатый том Собрания сочинений писателя с данным рассказом вышел уже после его смерти в 1896 году, и текст произведения впоследствии перепечатывался по этому изданию^[36]. «Дама и фефёла» — один из самых поздних рассказов писателя и самый последний из полностью завершённых и опубликованных им при жизни^[63].

«Рассказы кстати» — это авторский сборник Н. С. Лескова, вышедший в С.-Петербурге в издательстве «Товарищества М. О. Вольф» в 1886 году. Он включал в себя рассказы «Совместители», «Старинные психопаты», «Интересные мужчины», «Таинственные предвестия», «Александрит» и «Загадочное происшествие в сумасшедшем доме», написанные в середине 1880-х годов. При переиздании этого сборника в седьмом томе Собрания сочинений в 1889 году писатель дополнил его рассказом «Голос природы», а также рассказом «Умершее сословие», написанном в 1888 году. Ещё два рассказа, «Загон» и «Дама и фефёла», увидели свет незадолго до смерти Н. С. Лескова, оба они были отнесены к циклу «Рассказы кстати» (À propos)^{[Прим 4][3]}.

После смерти писателя, в 1899 году, в этом же цикле был опубликован рассказ «По поводу „Крейцеровой сонаты“. Посмертный очерк» [другое название «Дама с похорон Достоевского»], однако впоследствии эти рассказы в составе авторского сборника «Рассказы кстати» не перепечатывались. В 1897 году А. Ф. Маркс без изменений перепечатал двенадцатитомное Собрание сочинений Н. С. Лескова, изданное в 1889—1896 гг. А. С. Сувориным^{[Прим 5]}, в том числе и рассказ «Дама и фефёла». Ещё раз А. Ф. Маркс переиздал рассказ в 36-томном «Полном собрании сочинений Н. С. Лескова» 1902—1903 гг. в приложении к журналу «Нива», том 21^[65].

После революции в публикациях рассказа «Дама и фефёла» наступает длительный перерыв. С наступлением «хрущёвской оттепели» масштабное переиздание произведений Н. С. Лескова возобновляется: в 1958 году в девятом томе одиннадцатитомного Собрания сочинений, в 1973 году в шестом томе шеститомного Собрания сочинений, в 1981 году в пятом томе пятитомного Собрания сочинений, в 1989 году в двенадцатом томе двенадцатитомного Собрания сочинений^[66].

Издаётся рассказ Н. С. Лескова и в постсоветское время: в 2009 году в составе второго тома двухтомного Собрания сочинений писателя, выпущенного издательством «Янтарный сказ» в Калининграде, редактор-составитель С. В. Супрунова, ISBN 978-5-7406-1074-5^[67][68]. В 2015 году в издательстве Инфра-М на базе электронно-библиотечной системы «Znanium» в серии «Библиотека русской классики» вышло отдельное издание «Дамы и фефёлы», ISBN 978-5-16-104525-1^[69]. На компакт-диске выпущена также аудиокнига, текст «Дамы и фефёлы» читает Алёна Репалова^[70].

• Афонин Л. Н. Книги из библиотеки Лескова в Государственном музее И. С. Тургенева // Литературное наследство / АН СССР. Институт мировой литературы им. А. М. Горького. — 1977. — Т. 87. — С. 130—158. — Из истории русской литературы и общественной мысли 1860—1890 гг..
• Достоевский Ф. М. Примечание к статье «Севастопольские подвижницы». — Полное собрание сочинений в 30 томах. — Л.: Наука, 1980. — Т. 21. — С. 290. — 551 с. — 55 000 экз.
• Кучерская М. А. Лесков: Прозёванный гений. — 2, испр. — М. : Молодая гвардия, 2021. — Вып. 2090. — 622 с. — (Жизнь замечательных людей). — 3000 экз. — ISBN 978-5-235-04466-1.
• Лесков А. Н. Жизнь Николая Лескова : По его личным, семейным и несемейным записям и памятям : в 2 т. / Туниманов В. А., Сухачёв Н. Л. — М. : Художественная литература, 1984. — 608 с. — (Литературные мемуары). — 75 000 экз.
• Лесков Н. С. Собрание сочинений в одиннадцати томах / Базанов В. Г. и др. — М.: Гослитиздат, 1956—1958. — 350 000 экз.
• Лесков Н. С. Собрание сочинений в двенадцати томах / Троицкий В. Ю. — М.: Правда, 1989. — (Библиотека «Огонёк»). — 1 700 000 экз.
• Старыгина Н. Н. Творчество Лескова в 1880—1890-е годы // Российская Академия наук, ИМЛИ им. А. М. Горького. Литературное наследство. — М.: Наследие, 1997. — Т. 101, вып. 1. — С. 382—398. — ISBN 5-201-13294-4.
• Фасмер, Макс. Этимологический словарь русского языка : в 4 т. / Пер. с нем. и доп. Трубачёва О. Н. — Издание 2-е, стереотипное. — М. : Прогресс, 1986—1987. — 50 000 экз.

• Лесков Н. С. — «Дама и фефёла».