Две России

Две России (национально-психологические очерки) — историософская работа философа, историка русской культуры и поэта А. А. Салтыкова, изданная в Мюнхене в 1922 году^[1]. Ставшие заметным событием в литературной жизни русского зарубежья, очерки «Две России» находятся в контексте разгоравшейся в начале 20-х годов полемики вокруг евразийства и шире — старого спора западников и славянофилов^[2].

Два противоположных течения, два враждующих духа, две совершенно различные ментальности и психологии борются друг с другом в народном характере с тех пор, как стоит Россия: дух хаотического этнизма, исполненный анархических и разрушительных стремлений, и творческая сила европейско-христианского устроения. Одна Россия — это Россия художника Нестерова, назвавшая себя святою, вторая – Россия Разина, Пугачёва и большевиков, способная в одночасье исполниться богохульства и бесноватости. Оба образа истинны, так как представляют собой две ипостаси одного и того же лица.

Хотя абсолютно каждый национальный характер имеет немало подобного же рода противоречивых черт и контрастов, именно русские противоречия достигают таких крайностей, которые делают невозможным действие в России законов диалектического развития. Так получилось потому, что русский народ формировался в той тёмной области скифских степей, куда в своё время римская культура загнала древний Хаос. Краеугольной мыслью Салтыкова была та, что принципиальные отличия России от Европы определяются её географическим положением: «общеизвестный факт заключается в том, что изо всех стран Европы только одна Россия не входила в состав Римского мира. Италия, Франция, Англия, даже Германия (хотя последняя — в меньшей степени) — всё это страны Римского мира. Россия же есть Скифия, Сарматия, или дайте ей ещё какое угодно иное имя, но она никогда не была страною Римского мира. Вот почему так странны речи об отсталости России. Да как же ей не быть отсталою — когда Италия, Франция и другие страны Запада имеют под собою культуру Рима и Эллады, наследницу тысячелетних цивилизаций Египта и Востока, а Россия, в некотором смысле, только что родилась в кочевой кибитке скифа. Вот самое простое, а вместе с тем наиболее ясное, наиболее объективное и глубокое объяснение того факта, что не только русская нация, но и сама русская душа не успела ещё найти себя в борьбе своих внутренних противоречий. Она всё еще бродит в смертельной тоске, по краю пропасти»^[3].

Природный анархизм, имманентно присущий русскому народу, по определению враждебен культуре. Культура — это любовь к жизни, к свету и устроению, а значит, и борьба за них, но русский человек не способен к такой борьбе в силу своей нигилистической природы, которая и является его истинной религией. «Непротивление, неделание — вот наша подлинная, природная, исконная религия», - пишет Салтыков. Она не есть христианство, но далека и от язычества, тоже ведь обладающего творческими силами, а у нигилизма талантов нет, за исключением таланта к разрушению. Стихия русской общественности по самому своему существу всегда представляла собой противоположность русской государственности. Имперское правительство было европейским правительством в азиатской стране. Разница между славянофильством и эападничеством не так глубока, как это приято считать, поскольку как революционно-космополитическая, так и реакционно-националистическая составляющие общественного движения всегда были глубоко антигосударственными.

По этим причинам государственное строительство, как часть культуры, оказалось непосильным для русского народа уже на заре его истории. Поэтому русская государственность, начиная с Рюрика, была иноземного происхождения и прививалась руками иностранцев. Если Россия в известную эпоху и достигла значительных цивилизационных успехов, то произошло это главным образом благодаря западническим реформам Петра, который, по выражению Салтыкова, «снова оваряжил её».

Конечно, нельзя утверждать, что русская «этническая стихия» была лишена абсолютно всяких организующих начал. Не будь их, из Руси не могло бы создаться не только великой мировой державы, но даже и тёмной Московии XV—XVII столетий, но таких элементов было чрезвычайно мало, и элементы эти всегда были крайне слабы и разрозненны.

Так как история Рима не кончилась, а продолжается новыми народами Европы, то Россия, «возводя здание своей истории, всегда находилась, продолжает находиться и, может быть, останется вечно — в исключительно невыгодном, роковом положении: ей приходится строить без фундамента»^[3].

Поскольку без фундамента строить что-либо невозможно, то у России не может быть двух путей, а есть только один путь — европейский, и залог её благополучия лежит в неуклонном движении навстречу Западу. Избавление от идеологии «старомосковского терема» лежит в слиянии, насколько это возможно, с западной цивилизацией, а «гибель космоса нации в хаосе этноса» может предотвратить одна лишь империя. Слова Пушкина о том, что «в России правительство было всегда впереди народа», относятся исключительно к правительству империи, ибо империя по самому своему существу была борьбой с тёмными, разрушительными началами, с хаосом и анархией великорусского духа. «Самобытность», обоготворённая славянофилами, есть не что иное, как скифская бездна, ужас которой и заставил некогда обратиться к варягам.

Национиализм противоположен имперской нации, а значит, антиисторичен. Значение так называемого украинского вопроса тоже лежит отнюдь не в этнической плоскости, поскольку дух империи пребывает на русском Западе, а не на русском Востоке, а украинские выходцы играли столь крупную роль в её создании.

Революция в России стала возможна прежде всего потому, что славянофилы совершили роковую ошибку: проглядев роль «варяжества» в собственной стране, они усмотрели «источник русской силы и русской славы, русской правды и русской человечности — в старомосковском тереме и «хоровом», анархическом начале русского народного духа». «И их грехом и преступлением перед родиной именно и было то, что они хотели её возвратить и действительно возвратили в этот терем и вместе с тем в первобытный анархический Хаос...».

К вопросу «о существе творческого процесса нации вообще, об источнике и основе её бытия, о её строении, функциях и судьбе» Салтыков обращался и впоследствии, в частности, в предисловии к книге Д. И. Менделеева «К познанию России», переизданной в 1924 году. Содержащиеся там (III-CV) соображения являют собой уточнение и развитие основных положений книги «Две России». Также отдельные положения книги повторялись и разрабатывались в ряде статей, публиковавшихся в газете «Возрождение»^[4].

Безусловные параллели к труду Салтыкова представляют собой статья П. Н. Милюкова «Пётр Великий и его реформа»^[5] и книга В. Б. Станкевича (1884-1968) «Динамика мировой истории»^[6], изданная в Берлине в 1934 году, где подробно рассматривались различные аспекты благотворного воздействия западной цивилизации на мировое развитие^[2].

Теория изначальных русско-азиатских корней коммунистической революции также была довольно популярна в 1920-х годах. Её разделяли не только многие западные интеллектуалы, но и некоторые русские эмигрантские круги, отождествлявшие себя с западнической традицией (См., например, Галина Кузнецова: Грасский дневник. Вашингтон: Камкин, 1967, с. 102; Серж де Шассен: La Mobilisation de l'Asie, в: Revue de deux Mondes, 1 февраля 1926 г., стр. 662–684)^[7].

Трактовка Салтыковым истоков русской революции совпадает с оценкой Томаса Манна, который в первой версии эссе «Гёте и Толстой» (1921)^[8] подробно рассматривал вопрос «сарматской дикости», связывая его с Толстым как предшественником большевизма и его «первобытной русской идентичностью»: революция «открыла для русского народа путь домой в Азию»^[7].

П. Б. Струве (Россия, № 14) назвал воззрения Салтыкова «реставрационно-интервенционистскими», а в следующем номере той же газеты посвятил труду Салтыкова целую статью^[9]. Г. А. Ландау поместил в газете «Руль» статью под названием «Книги, которые останутся». Иван Ильин упомянул Салтыкова в статье «Ненавистники России» (Наши задачи, том 2), заострив внимание на том, что его «слова публичного самооплевания» не являются самостоятельными и, несомненно, восходят к его главному предшественнику — Чаадаеву^[10].

1. ↑ Две России : национально-психологические очерки - Салтыков А.А.. — 1922.
2. ↑ ^{1 2} Митрохин В. А. Россия и Запад: проблемы взаимодействия в восприятии русской эмиграции первой волны . Дата обращения: 7 января 2026.
3. ↑ ^{1 2} Салтыков Александр (Rus). Две России (национально-психологические очерки). — Мюнхен: Милавида, 1922. — С. 10-11.
4. ↑ А. Салтыковъ — Мыслящий Наблюдатель  (рус.). Дата обращения: 7 января 2026.
5. ↑ Павел Милюков. «Пётр Великий и его реформа» // На чужой стороне: Историко-литературный сборник. Берлин; Прага, 1925, №. 10.
6. ↑ Vladimiras / Stanka Stankevičius. Динамика мировой истории. — 1934. — 238 с.
7. ↑ ^{1 2} Thomas Mann und Iwan Schmeljow: Interpretation einer Bekanntschaft on JSTOR (англ.). www.jstor.org. Дата обращения: 7 января 2026.
8. ↑ Goethe und Tolstoi : Mann, Thomas, 1875-1955 : Free Download, Borrow, and Streaming : Internet Archive (англ.). Internet Archive. Дата обращения: 7 января 2026.
9. ↑ Струве П. Б. О «варягомании» графа А. А.Салтыкова. Россия. 1927. № 14, № 15.
10. ↑ Иван Ильин. Ненавистники России . Дата обращения: 7 января 2026.

• Текст