Дело Лхумбэ

«Дело Лхумбэ» (монг. «Лхүмбийн хэрэг», официально «Дело контрреволюционеров и японских шпионов») — сфабрикованное судебное дело 1933—1934 годов в Монгольской Народной Республике (МНР), направленное против монгольского государственного и партийного деятеля Жамбына Лхумбэ, ряда других государственных деятелей Монголии, а также этнических бурят, проживавших в стране. Часть политических репрессий в Монголии. В 1920-х годах в политику Монголии начали активно вмешиваться органы внутренних дел Союза ССР. Советский государственный деятель Шалва Элиава, отправленный в Монголию со специальным заданием, по возвращении докладывал Иосифу Сталину, что Монголия имеет важное значение для СССР. После этого в Монголии проходили кампании политических репрессий против бурят, переселившихся на территорию страны после Российской революции 1917 года: их признавали «контрреволюционерами», высылали в СССР или обвиняли в связях с иностранной разведкой и желании организовать восстание. В это время, в 1933 году, проживавший в Маньчжурии монгольский дезертир Домдин Шодоев передал через спецагента Министерства обороны Монголии Мархайна Цэвээна письмо своей матери. Оно попало в руки работника органов внутренних дел Д. Данзана, который подделал его, чтобы оклеветать партийного служащего Раднаа Цэвэгжава. Согласно поддельному письму, Домдин, Цэвээн и Цэвэгжав участвовали в контрреволюционной организации, осуществлявшей шпионаж на Японию. Письмо дошло до начальника Управления внутренней охраны Монголии Даваагийна Намсрая, который отдал приказ об аресте всех упомянутых в письме лиц. С целью расследования дела о шпионской организации была также создана специальная группа, состоявшая из главы Специального отдела Ч. Мандала, советника Григорьева и его помощника Цэренова.

Аресты начались 31 мая 1933 года. Они велись в Хэнтийском аймаке, Улан-Баторе и Дорнодском аймаке. Цэвэгжава арестовали одним из первых, и он назвал главой шпионской организации первого секретаря Центрального комитета Монгольской народно-революционной партии (МНРП) Жамбына Лхумбэ, которого арестовали с санкции премьер-министра Пэлжидийна Гэндэна. За всё время преследований арестам подверглись буряты, переехавшие из России в Монголию после революции 1917 года, а также партийные и государственные деятели, которых посчитали «неблагонадёжными». К обвиняемым применялись пытки. Приговор арестованным вынесла Специальная комиссия под руководством Даваагийна Намсрая. Сведения об осуждённых разнятся. Всего было осуждено 316 или 317 человек, из которых 53 или 56 были расстреляны, включая самого Лхумбэ, 136 или 260 были заключены в тюрьму, и 126 были высланы в СССР. Из общего числа репрессированных 251 человек был бурятом по происхождению.

За раскрытие дела был награждён ряд работников органов внутренних дел. Повысилось значение Управления внутренней охраны. Уже после окончания дела в связи с ним были репрессированы некоторые представители верховного руководства Монголии. После окончания дела в Монголии была проведена кампания репрессий против этнических бурят: репрессированных часто расстреливали, имущество конфисковали. Бурятские семьи оставались без имущества и пропитания, рост бурятского населения и его уровень жизни снизились. Вследствие репрессий начались упадок бурятской культуры в Монголии и ускоренная ассимиляция бурят в среду халха-монголов. В 1962 году Жамбын Лхумбэ был реабилитирован.

В современной монгольской литературе существует дискуссия в отношении ответственности за дело. Некоторые авторы считают, что в организации репрессий виноваты инструкторы спецслужб СССР. Другие полагают, что вину необходимо возложить на Гэндэна и Намсрая. Бывший руководитель СССР Никита Хрущёв возлагал всю ответственность за организацию дела на Иосифа Сталина и спецслужб СССР. В совместном заявлении президентов Российской Федерации и Монголии от 1993 года непосредственными организаторами репрессий были признаны руководители СССР и представители Коминтерна.

Событиям дела посвящён роман Сэнгийна Эрдэнэ «Хойт насандаа учирна» (с монг. — «Встретимся в той жизни»).

После того, как Монголия стала независимым государством в 1921 году, во внутренние дела страны стала вмешиваться Советская Россия. К началу 1930-х годов Монгольская Народная Республика начала превращаться в государство-сателлит Советского Союза, на территории страны развернулась активная деятельность советских органов внутренних дел, в том числе была организована кампания «борьбы с контрреволюцией». Под «контрреволюцией» понималась вся оппозиция монгольским властям^[1].

Когда к власти в Монгольской Народной Республике пришёл премьер-министр Пэлжидийн Гэндэн, Монгольская народно-революционная партия утратила свою руководящую роль, которую теперь в рамках провозглашённого «нового курса» заняло правительство страны. С целью подавления своих противников из МНРП в 1933 году Гэндэн заявил, что теперь партия больше не вправе вмешиваться в дела правительства. В его идеологию также входили положения о том, что партия должна лишь помогать в исполнении принятых правительством решений (в том числе мобилизовать общественные массы для их осуществления), что высшая власть в стране принадлежит правительству, а также что партия является «красным уголком» государства^[2][3].

Советское руководство в лице Иосифа Сталина было против подобной самовольности Гэндэна. В Монголию был направлен советский государственный деятель Шалва Элиава с целью «исправления ошибок левых» и заложения основ политики «нового курса». По возвращении в Москву, он докладывал Сталину о том, что Монголия имеет важное значение для СССР по нескольким причинам. Во-первых, народно-революционное правительство страны могло посодействовать в эксперименте по выработке некапиталистического пути развития «отсталых стран». Во-вторых, Монголия выступала в роли государства-буфера для южных границ СССР от Маньчжурии до Китайского Туркестана. В-третьих, страна могла послужить источником сырья (в частности мяса) для СССР. В-четвёртых, Монголия была единственным средством связи с Китаем на случай войны или иных сложностей на Дальнем Востоке. У Сталина, при этом, было другое видение политики СССР в Монголии^[2][3].

Для советского руководства в Монголии этого времени представляли наибольший интерес две группы: сословие лам, поднявшие вооружённое восстание против новых властей, а также буряты, бежавшие в Монголию после Октябрьской революции 1917 года^[4][5].

Изначально в Монголию уехало 15800 бурят, которые поселились на берегах рек Ерее-Гола, Керулена, Онона, Улдзы и Халхин-Гола. После установления в стране коммунистического режима часть из них переселилась в Маньчжурию^[4]. С началом коллективизации в СССР число бурят-иммигрантов в Монголии увеличилось, и к 1930 году достигло количества в 30000 человек^[5].

Буряты, проживавшие в Монголии, рассматривались советскими и монгольскими властями в качестве «контрреволюционеров» и «неблагонадёжных элементов». Представители спецслужб СССР подробно изучали списки бурят, переселившихся в Монголию после Российской революции 1917 года, а также места их расселения, уклад быта и хозяйства. В свою очередь, монгольские власти были обеспокоены политико-общественной активностью монгольских бурят, их связями с бурятами России и Китая и самоорганизацией бурятского общества^[1]. Буряты были тесно связаны с халха-монголами по культуре, происхождению и языку, а также играли важную роль в монгольской культурной, научной, общественной политической жизни, будучи носителями идей «европейской цивилизации», переданных им при жизни в России. Большинство бурят ― выходцев из СССР, назначенных Коминтерном для работы в руководстве государственным аппаратом Монголии, придерживались концепции панмонголизма, в том числе предлагали продать территорию расселения бурятов Советскому Союзу, переселить её жителей в Монголию и на полученные денежные средства образовать «Великую Монголию». Это предложение дошло и до советского руководства^[4][5].

В июне 1929 года был издан доклад Посольства СССР в Улан-Баторе под названием «Вопрос о бурятах южных районов Монголии». После публикации этого доклада 15800 бурят, поселившихся на берегах рек Ерее-Гола, Керулена, Онона, Улдзы и Халхин-Гола, были объявлены «контрреволюционерами» и подверглись репрессиям, согласованным властями Монголии с СССР. Больше всего репрессированных было из числа бурят, проживавших в Дорнодском аймаке (из доклада инструктора Коминтерна Крылова Отделу внутренних расследований: «В Дорнодском аймаке проживают контрреволюционеры разных национальностей. 3000 семей, проживающих в прилегающей к СССР территории, за исключением 60 семей, являются контрреволюционерами, выходцами из Аги. И все они имеют родственников в СССР, которые также являются контрреволюционерами»). От репрессий пострадали представители духовенства, представители интеллигенции и состоятельные скотоводы^[1].

6 мая 1930 года монгольское и советское правительства подписали соглашение об эмигрантах, в соответствии с которым в СССР было принудительно репатриировано около ста бурят^[6]. 26 мая 1930 года монгольским министром Г. Содномом и советским дипломатом Андреем Охтиным было подписано ещё одно соглашение, которое устанавливало необходимость экстрадиции преступников, бежавших из СССР (в качестве преступления рассматривалось в том числе выражение недовольства советской властью). В июне 1930 года Содномом и Охтиным^[4][5] было подписано постановление «Об исполнении суда над некоторыми гражданами», в котором устанавливалось требование экстрадировать всех лиц, совершивших преступления на советской территории^[1], в результате чего в Монголию полностью прекратился поток переселенцев из Бурятии. В том же году произошёл случай, когда монгольские и советские войска совместно перехватили около ста бурятских беженцев, пересекавших границу в районе сомона Рэнчинлхумбэ, Хубсугульский аймак. Беженцы были переданы обратно в СССР^[5].

В этот период из Монголии были отозваны некоторые государственные деятели, назначенные на руководящие должности во время революции 1917 года, а именно: Гомбобадамжав, Даш, Цыбен Жамцарано, Даши Сампилон, Цогто Бадмажапов, Цэнд-Иш и Эрдэнэбатхан. Все отозванные подверглись политическим репрессиям в 1937―1939 годы^[5].

В конце 1932 года в Москву были вызваны начальник Управления внутренней охраны Монголии Даваагийн Намсрай и советский инструктор Дубровский. Когда они вернулись в Монголию, ими было организовано собрание, на котором присутствовали начальники центральных и местных отделов Управления и советские инструкторы. Собрание прошло с 9 по 18 января 1933 года. По результатам собрания было принято постановление, в котором лам и «контрреволюционных» феодалов обвиняли в намерении организовать восстание весной начавшегося года. Всем отделам Управления было приказано разоблачать бурятских, китайских, русских и тибетских шпионов, поддерживавших связи с иностранной разведкой. В постановлении было выдвинуто требование усиления мер внушения, контрразведки, провокации и пропаганды. В пропагандистских материалах должно было быть сказано, что заговор направлен на уничтожение государственности Монголии и подготовлен переселенцами из других государств, а не уроженцами страны^[7][8].

В ноябре 1931 года с целью «выполнения специального задания», порученного третьим отделом Министерства обороны Монголии, в Китай был направлен работник ревсомольского комитета Улан-Батора Мархайн Цэвээн. В Китае Цэвээна разоблачили, был подготовлен его арест. В Маньчжурии в то время проживал Домдин Шодоев (также встречается написание имени Дамдин)^[9], который предупредил Цэвээна об аресте, и последний успел вернуться в Монголию. Через Цэвээна Домдин передал письмо своей матери, датированное 13 января 1933 года. В письме Домдин признавал ошибки, просил их не повторять и жаловался на тяготы жизни за границей^[9]. Шодоев, также известен как Эренцэнгийн Домдин, родился в сомоне Норовлин Хэнтийского аймака. В Маньчжурии он оказался после дезертирства из монгольской армии в 1929 году, однако, весной 1933 распространились слухи, что Домдин вернулся в Монголию и посещал юрты своих земляков^[7][8].

Письмо было перехвачено уполномоченным Министерства внутренних дел по Дорнодскому аймаку Д. Данзаном^[9]. По другим сведениям, Данзан был представителем Управления внутренней охраны по сомону Дадал^[7][8] (также встречается другой вариант названия ведомства — «Государственная внутренняя охрана»)^[11]. Данзан подделал письмо с целью обвинения монгольского партийного служащего Р. Цэвэгжава^[9] (полное имя ― Раднаа Цэвэгжав)^[12], которого считал личным врагом. Данзан указал адресатом Цэвэгжава и вписал в текст имена Бадама, Галсандамбе, Норовцэрена, Рэнцэнняма, которых представил как друзей Шодоева. Согласно подделанному письму выходило, что Шодоев обращался к указанным лицам, включая Цэвэгжава, с просьбой о сборе информации для японской разведки, а именно сведений о численности монгольской армии, о её техническом оснащении и вооружении. На полях письма Данзан также сделал пометку от имени Цэвэгжава, где вписал, что последний прочёл письмо, посчитал его «очень важным и секретным делом» и потребовал его уничтожения после прочтения^[9] (цитата из подделанного письма: «Я, Цэвэгжав, ознакомился с письмом. Друзья мои, уничтожьте его после прочтения, т.к. речь идёт об очень важном и секретном деле»)^[13]. Также Данзан от имени Цэвэгжава указал, что с документом ознакомлены его сообщники Рэнцэнням и Дашдорж. Данзан передал подделку своему начальству, приложив записку о том, что Шодоев и его соумышленник Намжил проживали в Маньчжурии и работали на японца Танаку. Согласно записке, Шодоев приезжал в Монголию в 1932 году, пробыв в стране 15―16 дней, имея при себе 50-зарядное оружие и одеваясь в жёлтую японскую форму. Кроме того, Данзан указал, что лишь Цэвэгжав знал о визите Шодоева в Монголию^[9].

Данзан ложно обвинил Цэвэгжава в причастности к шпионажу на Японию из-за личной неприязни. Данзан родился в 1908 году в городе Баянсумэ Хан-Хэнтейского аймака. Рос сиротой, но ему помогали местные жители^[9]. Данзан завёл отношения с 21-летней^[14] Сэрэмжид, землячкой и невестой Цэвэгжава, что помешало их свадьбе. До этого Данзан покинул свою беременную жену. Данзан также обвинил Цэвэгжава в утере последним общественного скота^[9]. По другим сведениям, Цэвэгжаву вменялась порча голов и жил забитого скота. За это Цэвэгжава исключили из партии и уволили с должности председателя кооператива. Цэвэгжав, однако, сохранил отношения с Сэрэмжид и, благодаря связям, опубликовал в газете «Унэн» ответ на обвинения Данзана, в котором указывал на то, что стал жертвой клеветы. После публикации в газете Данзан продиктовал своему секретарю Дамдингийну Гомбодоржу поддельное письмо и оставил на его обратной стороне резолюцию: «Какое страшное и странное дело! Следует теперь срочно арестовать и уничтожить этих подручных японской разведки... Данзан. 2 июля 1933 года»^[14][13].

Следствие по поддельному письму возглавлял работник отдела внутренних дел Дамдингийн Гомбодорж (проработал во Министерстве внутренних дел Монголии до 1955 года). Гомбодорж передал письмо начальнику отдела внутренних расследований Хэнтийского аймака Л. Рэнцэну^[9] (Эрэнцэну)^[8]. Рэнцэн в срочном порядке сообщил об обнаружении «связей врагов народа» начальнику Управления внутренней охраны Даваагийну Намсраю, который приказал арестовать всех лиц, указанных в поддельном письме^[9]. С целью расследования дела о предполагаемой шпионской организации в Хэнтийском аймаке была создана специальная группа, состоявшая из главы Специального отдела Ч. Мандала, инструктора Григорьева и его помощника Цэренова^[14][13].

Аресты начались 31 мая 1933 года^[15]. Они последовательно велись в трёх регионах Монголии: в Хэнтийском аймаке, Улан-Баторе и Дорнодском аймаке. Аресты в Хэнтийском аймаке и Улан-Баторе проводились под руководством члена особой группы советника Григорьева, в Дорнодском ― группой, состоявшей из советников-специалистов Григорьева, Нацова и Цэренова, рядового инструктора Пудина, представителя Управления внутренней охраны по Дорнодскому аймаку Устуева (или Усутаева) и переводчика Дабжаева. Во время допросов к подследственным применялись пытки. Как указывает историк Бат-Эрдэнийн Батбаяр, фактически следствие курировалось Григорьевым и Цэреновым, которые обучили следователей и подготовили вопросы к арестованным^[16][13].

Вначале было арестовано 174 человека, включая Раднуу Цэвэгжава. Во время допросов Цэвэгжава пытали, и тот подписал документ, в котором утверждал, что главным организатором контрреволюционной организации является Жамбын Лхумбэ, секретарь Центрального комитета МНРП и председатель Центрального совета профсоюзов Монголии, являвшийся бурятом по происхождению и активно участвовавший в деятельности бурятских общественных организаций^[15] (по другим сведениям, Лхумбэ был халха-монголом по национальности)^[17]. По ложным признаниям Цэвэгжава также выходило, что Дамдин Шодоев также являлся членом этой контрреволюционной организации, а сам Цэвэгжав получил секретное письмо Шодоева от Лхумбэ, когда тот возвращался из командировки в город Ундерхаан^[15]. Цэвэгжав также указал на председателя ревсомольского комитета Улан-Батора Мархайна Цэвээна. Цэвээна арестовали, и в своих показаниях он подтвердил слова о том, что Лхумбэ был руководителем контрреволюционной организации^[14].

19 июля 1933 года Лхумбэ был арестован с согласия секретаря Центрального комитета МНРП Бат-Очирына Элдэв-Очира и премьер-министра Монголии Пэлжидийна Гэндэна^[15] (по другим сведениям, арест произошёл 22 июля 1933 года)^[13]. Приказ об аресте был выдан начальником Управления внутренней охраны Даваагийном Намсраем^[17]. С этого момента дело о «контрреволюционном движении» получило название «дело Лхумбэ», по имени главного обвиняемого^[15], официально оно называлось «делом контрреволюционеров и японских шпионов»^[18]. Лхумбэ стал главной целью органов внутренних дел из-за того, что активно содействовал бурятам, эмигрировавшим из СССР: на должности председателя Центрального совета профсоюзов он помогал бурятам обустраивать жизнь в Монголии, в частности, помогал получать гражданство, а также был противником репрессий против бурят. Кроме того, Лхумбэ активно высказывал своё мнение в защиту арестованных по сфабрикованным делам. В 1933 году, за некоторое время до ареста, Лхумбэ был в однодневной рабочей командировке в Хэнтийском аймаке, что следствие выставило как одно из подтверждений его участия в «контрреволюционной организации»^[15].

Лхумбэ пытали^[15]. Сначала он был передан в СССР и до декабря 1933 года проходил допросы под руководством следователей Артузова, Бадмаяна, Илиева, Сорокина и других. Когда им не удалось получить от него признания, его отправили обратно в Монголию, где он сознался в совершении преступлений Гэлэгдоржийну Дэмиду, Доржжавыну Лувсаншараву и Даваагийну Намсраю^[19][18]. Он подписал показания против себя и «своей» организации 20 января 1934 года. По показаниям выходило, что сам Лхумбэ был японским разведчиком, который организовал три центра «контрреволюционного движения»: в Улан-Баторе, в Дорнодском аймаке и в Хэнтийском аймаке. Из показаний следовало, что он намеревался превратить Монголию в колонию Японии, успел провести переговоры с Японией о получении 17 миллионов тугриков, намеревался расколоть руководство страны, проводил собрания «своей» организации и неоднократно передавал секретную информацию в Японию. Лхумбэ также упомянул имена видных монгольских политических деятелей: Улзийтийна Бадраха, Цэрэн-Очирына Дамбадоржа, Навандоржийна Жадамбы, Лосолына Лагана, Золгбингийна Шижээ и ряда других. Всех указанных политиков он назвал сообщниками по организации. После показаний Лхумбэ всех названных им лиц незамедлительно арестовали^[15]. Во время допросов в Улан-Баторе также были названы имена Дугаржава, Норовринчина и некоторых других, после чего следствие перешло в Дорнодский аймак, где было арестовано более ста бурят, которые признались в «шпионаже»^[13].

За всё время преследований арестам подверглись буряты, переехавшие из России в Монголию после революции 1917 года, партийные и государственные деятели, которых посчитали «неблагонадёжными», а также бывшее руководство страны 1929—1932 годов^[20], включая самого Лхумбэ, бывшего премьер-министра Монголии Цэнгэлтийна Жигжиджава, председателя Верховного суда Ж. Гончигсурэна, бывшего начальника Управления внутренней охраны Н. Хаянхярвуу и других (указанные лица принадлежали к халхаской национальности, и их обвиняли в руководстве шпионской организацией)^[17][18]. Всего с «делом Лхумбэ» было связано около 2 тысяч человек^[20]. К арестованным впервые в истории независимой Монголии применялись те методы пыток, которые уже практиковались в СССР. Пытки были необходимы для того, чтобы арестованный самостоятельно признался в совершении преступлений (в этот период в СССР генеральным прокурором Андреем Вышинским была введена концепция, согласно которой личное признание подследственного лица было лучшим доказательством его вины). Перед пыткой арестованных заключали в наручники и связывали по ногам. Затем их душили, избивали (в том числе били кнутом и мешками, наполненными песком), поджигали, таскали за волосы и уши, им протыкали булавками кожу головы и угрожали огнестрельным оружием. Заключённых вывозили за город и угрожали расстрелом, а также проводили беспрерывные круглосуточные допросы, держали в наручниках или в бочках с холодной водой на протяжении нескольких дней. Многим арестованным сообщали, что существовали доказательства, подтверждающие их вину, а также обещали, что они понесут менее строгое наказание, если сознаются в преступлениях (например, им сократят сроки тюремного заключения или заменят смертную казнь другим наказанием)^[21][18].

Один из арестованных, Эрэнцэн Содномонов, который был одним из первых, обвинивших Лхумбэ в руководстве контрреволюционной организацией, вспоминал в 1961 году, что однажды Мандал, Григорьев и Цэренов перевели его из тюрьмы в Управление внутренней охраны, где приветливо встретили и предложили поужинать куском колбасы массой в половину килограмма и стаканом воды, подслащённой сахаром. Согласно воспоминаниям Эрэнцэна, заключённых обычно предлагали накормить перед расстрелом. Однако Мандал предложил ему поучаствовать в очной ставке с самим Лхумбэ, на которой арестованный должен был повторить свои показания, и пообещал отпустить на свободу в скором времени. Эрэнцэн давал ложные показания и поэтому не помнил их содержания, однако следователи подсказали нужную версию событий: Цэвэгжав отправил через Лхумбэ из Ундерхаана секретное письмо контрреволюционного характера в Улан-Батор Мархайну Цэвээну и их сообщнику Тогтохыну Юмжаву. По указаниям следователей, Эрэнцэну не следовало сомневаться, действительно ли второй участник ставки был Жамбыном Лхумбэ, он всё равно должен был назвать этого человека соответствующим образом (до этого Эрэнцэн никогда не видел с Лхумбэ). На очной ставке Эрэнцэн обвинил Лхумбэ в передаче контрреволюционного письма, но тот это отрицал. Воспоминания Эрэнцэна заканчиваются на том, что ему стало страшно, когда в его глаза посмотрел Лхумбэ^[21][18].

Приговор обвиняемым был вынесен Специальной комиссией, возглавляемой начальник Управления внутренней охраны Даваагийном Намсраем. Намсрай утвердил обвинительный акт, а также опубликовал статью в газете «Унэн», в которой объявил о самостоятельном раскрытии обстоятельств дела и разместил свою фотографию^[17][18].

Первая группа репрессированных (174 человека) были названы «Хэнтийской группой», главой которой объявили Цэвэгжава. 3 ноября 1933 года был вынесен приговор, в соответствии с которым 30 человек были расстреляны, 36 человек были высланы в СССР, а оставшиеся были осуждены на разные сроки тюремного заключения (от 5 до 10 лет). Вторая группа получила название «Дорнодской»^[15] (или «Восточной»)^[13], в неё включили 110 человек, из них 78 арестованных являлись этническими бурятами. В соответствии с приговором от ноября 1933 года, было расстреляно 18 человек. Члены третьей группы в составе 33 человек были непосредственно связаны с Лхумбэ, следствие объединило их в «Улан-Баторскую группу»^[15] (или «Центральную»)^[13]. 25 июня 1934 года по делу этой группы арестованных прошло закрытое заседание комиссии во главе с Даваагийном Намсраем. 13 человек были приговорены к расстрелу, из которых 7 были помилованы Малым хуралом Монголии, а 5 были казнены^[15], включая самого Лхумбэ^[20] (расстрелян 30 июня 1934 года)^[22]. Всего в трёх группах жертв репрессий было 317 человек, из которых 53 были расстреляны, 126 подверглись депортации в СССР, а 136 получили различные сроки тюремного заключения. 1500 человек были признаны «членами повстанческого движения»^[15].

Доктор исторических наук, монголовед Сергей Константинович Рощин приводит следующие данные по числу репрессированных: были осуждены 316 человек, 56 из которых были расстреляны, а 260 — заключены в тюрьму на длительные сроки^[20]. Историк Бат-Эрдэнийн Батбаяр указывает несколько иные сведения в отношении количества осуждённых: 56 человек были расстреляны, 260 — заключены в тюрьму на сроки от 3 до 10 лет, а ещё 126 — депортированы на территорию СССР. Из общего числа репрессированных 251 человек этнически принадлежал к бурятам. Из них ― 151 арат и 22 ламы^[17][18].

Более 700 бурятских хозяйств подверглись выдворению за границы Монголии. Ряд высших государственных и партийных деятелей страны, включая Улзийтийна Бадраха, Золгбингийна Шижээ и Шархуу, были отправлены на территорию СССР^[20] (Лувсангийн Шархуу — член президиума Центрального комитета МНРП с 1928 года, ушёл в отставку по состоянию здоровья; арестовывался в 1934 и 1937 годах, расстрелян)^[23]. Руководитель МНРП Цэрэн-Очирын Дамбадорж был также выслан в СССР (в Москву), где умер (или, возможно, был убит) в 1934 году^[24]. Бывший премьер-министр страны Цэнгэлтийн Жигжиджав был застрелен из пистолета в окрестностях Улан-Батора в собственной юрте 22 мая 1933 года^[25]. Согласно официальной версии, Жигжиджав случайно застрелился сам^[26]. Однако после смерти его обвинили в «контрреволюционной деятельности» и тоже обозначили как сообщника Лхумбэ^[27], а также уничтожили надгробный камень на его могиле, расположенной на кладбище Алтан-Улгий^[26].

По «делу Лхумбэ» проходили также аресты и казни женщин. Так, в августе 1933 года по обвинениям в «государственной измене» была арестована Дугарын Дунгаржид, этническая бурятка, делегат III и IV съездов МНРП, член пленума Центрального комитета МНРП и делегат V съезда Великого народного хурала. Дунгаржид родилась в России в 1901 году, вместе с родителями эмигрировала в Монголию, где активно выступала как политическая активистка. Во время ареста занимала должность дарги (председателя^[28]) Ононского хошуна. Допросы велись три месяца в Управлении МВД Хэнтийского аймака. К Дунгаржид применялись пытки, вследствие которых она подписала показания против себя. В сентябре 1933 года заседание Специальной комиссии приговорило Дунгаржид к расстрелу с конфискацией имущества. Решение комиссии было утверждено 4 ноября. 14 ноября Дунгаржид была расстреляна, несмотря на то, что была на пятом месяце беременности^[29]. Дунгаржид стала первой женщиной в истории современной Монголии, казнённой по приговору суда^[18].

О раскрытии «японского заговора» по организации правительственного переворота в Монголии и казни членов государственной и военной верхушки упоминал на встрече с американским послом в СССР Уильямом Буллитом советский дипломат Лев Карахан, побывавший летом 1934 года в командировке в Улан-Баторе. Карахан также заявлял, что жители Монголии просили войти в состав СССР и ввести коммунистическую систему в стране, на что им было отказано. На самом деле этой просьбы не было. Как указывает историк Бат-Эрдэнийн Батбаяр, об этом было сказано с целью продемонстрировать, что СССР в действительности не был империалистическим государством^[30][31].

За раскрытие «дела Лхумбэ» орденом Красного знамени за воинскую доблесть были награждены Д. Данзан (автор поддельного письма), начальник аймачного отдела внутренней охраны Л. Эрэнцэн, начальник Управления внутренней охраны Даваагийн Намсрай, его заместитель Б. Аюуш, заведующий сектором Ч. Мандах, начальник отдела Насантогтох, а также советники Боровков, Симонов и Чибисов. Шесть других лиц, включая уполномоченного И. Шуумаржава и секретаря Дамдингийна Гомбодоржа, получили наградное оружие, а также им было выплачено пятьсот тугриков. Благодаря «делу Лхумбэ», повысилось значение Управления внутренней охраны. Кроме того, по ходу дела в самом ведомстве прошли чистки. Так, были расстреляны некоторые работники ведомства, высказавшие неодобрение в связи с искусственной фабрикацией дела, включая переводчика Дашцэрэна, старшего уполномоченного Б. Доржа, начальника отдела Н. Тугсжаргала, и рядовых работников Л. Дорждэрэма, Ц. Норовжамца, Ж. Ширнэна и Д. Цэдэндаша^[19][32].

В 1936 году в «контрреволюционной деятельности» по «делу Лхумбэ» обвинили премьер-министра Монголии Анандына Амара и председателя Президиума Малого хурала Дансранбилэгийна Догсома. 7 марта 1939 года Хорлогийн Чойбалсан во время собрания Президиума Центрального комитета МНРП обвинил Амара в «контрреволюционной деятельности», после чего последнего исключили из партии и освободили от должности премьер-министра МНР. В тот же день он был арестован. В июле 1939 года Амара выслали последовательно в Читу и Москву, его дело стал рассматривать НКВД СССР. 10 июля 1941 года Амар был приговорён к расстрелу Военной коллегией Верховного суда СССР (ВКВС). Расстрелян 27 июля 1941 года, реабилитирован ВКВС 15 декабря 1956 года, Великим народным хуралом ― 25 января 1962 года. Членство в партии восстановлено резолюцией Контрольной комиссии МНРП от 26 сентября 1989 года^[33]. Догсом арестован в 1939 году, приговорён ВКВС к расстрелу 7 июля 1941 года и расстрелян 30 июля 1941 года. В 1962 году реабилитирован^[34].

«Дело Лхумбэ» послужило одной из предпосылок к отставке премьер-министра Пэлжидийна Гэндэна: многие репрессированные больше всего винили за преследования именно его. Так, Улзийтийн Бадрах в своих письмах в Исполнительный комитет Коммунистического интернационала, датированных 30 июля, 31 августа и 17 сентября 1934 года, обвинял Гэндэна в применении пыток, клевете, злоупотреблении нормами закона и политической провокации в целях личного возвышения^[35]. 22 марта 1936 года на 20-й сессии Малого хурала Гэндэн был освобождён от должностей премьер-министра и министра иностранных дел^[36], 26 ноября 1937 года — приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР в Москве к расстрелу. Расстрелян в тот же день^[37]. Реабилитирован ВКВС в декабре 1956 года, Верховным судом МНР ― в феврале 1962 года^[38].

Через некоторое время после окончания «дела Лхумбэ» Даваагийн Намсрай также был обвинён в совершении государственных преступлений. Так, сохранилось письмо Намсрая народному комиссару внутренних дел Генриху Ягоде (именно он давал поручения Намсраю), датированное 20 апреля 1936 года, в котором Намсрай признавался в совершении ошибок, но отвергал обвинения в осуждении невиновных лиц на основании сфабрикованных свидетельств, в применении пыток и в убийствах^[39][26]. В 1937 году Намсрай был осуждён за государственную измену. Реабилитирован в 1989 году^[40].

27 января 1934 года премьер-министр Пэлжидийн Гэндэн подписал секретный приказ, согласно которому 125 бурят, «связанных» с «делом Лхумбэ», а также 700 семей, связанных с этими бурятами, необходимо было сослать за границы Монголии как «беженцев от Октябрьской революции». Положения этого приказа были исполнены 3 ноября 1934 года: в этот день, в соответствии с предварительной договорённостью, в СССР были депортированы 125 указанных бурят. 700 семей, однако, высылке не подверглись. В СССР они были осуждены на 5 лет ссылки или заключения в исправительно-трудовых лагерях. По истечении установленного срока они были освобождены без права возвращения в Монголию. Поселиться в Бурятии было тоже запрещено, поэтому после отбытия наказания репрессированные проживали в одном из посёлков Красноярского края. Указом Верховного Совета СССР все 125 человек были реабилитированы в 1989 году^[41].

После «дела Лхумбэ» в Монголии продолжилась кампания репрессий против этнических бурят: репрессированных часто расстреливали, имущество конфисковали^[41]. Когда начался период политических репрессий 1937 года, Пленум Центрального комитета МНРП принял постановление, в котором было принято решение начать массовое уничтожение бурят по обвинению в шпионаже на Японию^[8]. Семьи бурят оставались без имущества и пропитания, рост бурятского населения и его уровень жизни снизились. Дети жертв репрессий были ограничены в правах на получение образования. Известны факты о бурятском населении в отдельных регионах Монголии: в местностях Балж, Галтай, Сээрун и Онон все мужчины были арестованы «поголовно», в районе реки Ерее-Гола Селенгинского аймака на 100 бурятских семей во время репрессий приходилось 5 мужчин. Один из представителей Селенгинского аймака, Дамба, был репрессирован за сообщение о том, что в аймаке некого арестовывать: остались только женщины и дети. В 1934—1938 годах 5 тысяч бурят из общего числа 20 тысяч, проживавших в Монголии, подверглись политическим репрессиям^[41]. В СССР на должность инструкторов в Монголии перестали назначать лиц бурятского происхождения, заменив их этническими калмыками. Советскую политику в отношении панмонголизма среди бурят и халха-монголов историк Бат-Эрдэнийн Батбаяр описывает следующим образом: «Раз и навсегда дали понять и бурятам, и халхасцам, что любая идея о создании „Великой Монголии“ ― дело страшное»^[42].

Вследствие репрессий начался упадок бурятской культуры в Монголии: из-за страха преследования буряты больше не признавались в этнической принадлежности, не разговаривали в общественных местах на бурятском языке и не носили национальную одежду. В период репрессий наблюдался рост браков между бурятскими женщинами и мужчинами, этнически принадлежавшим к халха-монголам, из-за чего началась ускоренная ассимиляция бурят. Признавались «контрреволюционерами» и подвергались преследованиям и представители бурятской интеллигенции^[41]. В обществе возрос уровень недоверия между людьми, в том числе между халха-монголами и бурятами^[11].

Период репрессий против бурят в Монголии продлился до середины 1950-х годов^[41].

Жамбын Лхумбэ был реабилитирован в 1962 году^[22].

В современной монгольской литературе существует дискуссия в отношении истории «дела Лхумбэ». Некоторые авторы считают, что в организации репрессий, в первую очередь, репрессий в отношении самого Жамбына Лхумбэ, виноваты инструкторы спецслужб СССР, другие полагают, что вину необходимо возложить на премьер-министра Гэндэна и начальника Управления внутренней охраны Намсрая. При этом в публикациях практически всегда встречаются соответствующие оговорки. Например, историк С. Ичинноров, вменяя вину за репрессии советским инструкторам, также отмечает, что Гэндэн не смог принять меры по остановке репрессий и не смог проконтролировать деятельность Управления внутренней охраны по отношению к Лхумбэ^[11].

Историк Бат-Эрдэнийн Батбаяр считает, что Гэндэн и Намсрай, вероятно, играли большую роль в подготовке и проведении «дела Лхумбэ», однако не могли быть его организаторами. Батбаяр также задаёт вопрос, были ли Цэвэгжав и Лхумбэ главными целями репрессий с самого начала или они стали жертвами обстоятельств. По мнению Батбаяра, Лхумбэ мог быть вовлечён в дело о «контрреволюционной организации» по воле случая, чем воспользовался премьер-министр Гэндэн, который мог использовать в качестве повода для ареста командировку Лхумбэ в Ундэрхаан в 1933 году^[39][26]. До 1930 года отношения между Лхумбэ, Гэндэном и Намсраем носили дружеский характер. Кроме того, все трое были уроженцами Уверхангайского аймака. Однако после 1930 года в руководстве страны начались активные споры, связанные с борьбой между «правыми» и «левыми»^[11], которые несколько раз заканчивались драками между Гэндэном и Лхумбэ^[39][26]. Гэндэн был сторонником «новых правых», которые были новой партийной оппозицией, противопоставлявшей себя «старым правым»^[43]. Лхумбэ был «левым»^[44].

В период «дела Лхумбэ» были арестованы не только лица бурятского происхождения, но и представители политической верхушки страны, этнически принадлежавшие к халха-монголам. Батбаяр утверждает, что аресты халха-монголов должны были показать, что жертвами массового истребления стало не только бурятское население Монголии^[39][26].

Бывший руководитель СССР Никита Хрущёв в своих мемуарах возлагал всю ответственность за организацию «дела Лхумбэ» и последовавших за ним репрессий на Иосифа Сталина и спецслужбы СССР. В совместном заявлении президентов Российской Федерации и Монголии от 1993 года непосредственными организаторами политических репрессий в Монгольской Народной Республике были признаны руководители СССР и представители Коминтерна. Из заявления: «...в то время в МНР политические репрессии начались под прямым давлением советских руководителей и Коминтерна. Факты подтверждают участие в них советских инструкторов. Вследствие этого монгольский народ понес невосполнимые потери. Особенно пострадала монгольская интеллигенция, духовенство как социальный слой было практически уничтожено. Многие граждане Монголии были репрессированы и казнены в СССР»^[41].

Монголовед Сергей Константинович Рощин соглашается с монгольской точкой зрения о том, что руководство страны не смогло проконтролировать деятельность спецслужб, развернувших кампанию политических репрессий. Помимо этого, он отмечает, что в сборнике «Монголын тухай БХК(б) Н-ын баримт бичигт, II боть» (с монг. — «Партийные документы ВКП(б) по Монголии, II том») на страницах 22—23 находится текст сообщения Иосифу Сталину из Улан-Батора об аресте Лхумбэ, датированного 27 июля 1933 года. В этом сообщении обоснование ареста заключалось в том, что Лхумбэ подозревался в связях с «заговорщиками» и с японцами. Отсюда Рощин приходит к выводу, что сначала советник Управления внутренней охраны порекомендовал Намсраю обсудить с руководством Монголии арест Лхумбэ, после чего последний был арестован по совместному решению Гэндэна, секретарей ЦК МНРП и министра обороны. Как следствие, в репрессиях виноваты и сотрудники советских спецслужб, и руководители Монголии, а само дело было сфабриковано^[11].

«Делу Лхумбэ» посвящён роман Сэнгийна Эрдэнэ «Хойт насандаа учирна» (с монг. — «Встретимся в той жизни / Встретимся на том свете»)^[19][26], опубликованный в 1992 году в Улан-Баторе^[45].

• Баабар. История Монголии: от мирового господства до советского сателлита (рус.) / Баабар, переводчики: Миронов М. А. и другие; редактор русского перевода Доржиева О. В.. — Казань: Татарское книжное издательство, 2010. — 542 с. — ISBN 978-5-298-01937-8.
• Ванчикова Ц. П., Ринчинова О. С. «Дело Лхумбэ»: репрессии против бурят в Монголии (рус.) // Вестник Восточно-Сибирского государственного университета технологий и управления : журнал. — 2012. — № 4. — С. 166―171. — ISSN 2413-1997.
• Лувсандэндэв, А. Монгольско-русский словарь: Около 22 000 слов (рус.) / А. Лувсандэндэв, Н. Наван-Юндэн, Ш. Цэвэг. — Москва: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1957. — 715 с.
• Рощин С. К. П. Гэндэн, монгольский национальный лидер. Штрихи биографии (рус.). — Москва: Институт востоковедения РАН, 2008. — 160 с. — ISBN 978-5-89282-350-0.
• Харунов Р. Ш., Харунова М. М.-Б. Монголо-тувинский сектор Коммунистического университета трудящихся Востока (1920–1930-е гг.) (рус.) // Новые исследования Тувы : журнал. — 2022. — № 2. — С. 211―223. — ISSN 2079-8482. — doi:10.25178/nit.2022.2.15.
• Б. Эрдэнэбилэг. Миграция бурят в Монголию и так называемое «дело Лхумба» (рус.) // Жабаева Л. Б. (ответственный редактор) Сибирь в годы Великой российской революции : сборник. — Улан-Удэ: Вестник Восточно-Сибирского государственного университета технологий и управления, 2017. — С. 180―187. — ISBN 978-5-89230-942-4.
• B. Batbayar. Twentieth Century Mongolia (англ.) / D. Siihjargalmaa, S. Burenbayar, H. Hulan and N. Tuya (translators), Kaplonski C. (editor). — 2nd impression. — Folkestone: Global Oriental, 2005. — 480 p. — ISBN 1-874267-40-5.
• Kuromiya H. Stalin's Great Terror and the Asian Nexus (англ.) // Europe-Asia Studies : journal. — 2014. — July (vol. 66, no. 5). — P. 775—793. — ISSN 0966-8136. — .
• Sanders A. J. K. Historical Dictionary of Mongolia (англ.) / Woronoff J. (editor). — Lanham: The Scarecrow Press, 1996. — 317 p. — ISBN 0-8108-3077-9.