Олонецкий край. Путевые очерки

«Олонецкий край. Путевые очерки» — сборник очерков русского писателя, фотографа, этнографа и путешественника Михаила Круковского, посвящённых историко-этнографическому и природному облику Олонецкого края. В 1899 году Круковский совершил поездку в край по предложению Академии наук^[1][2]. За время своего путешествия Круковский побывал на территории Петрозаводского, Олонецкого, Повенецкого^[3] и Пудожского уездов^[4][5]. Он посетил многие города, селения и деревни, часто встречался и беседовал с крестьянами. Особенно ценны сведения писателя по районам с карельским населением: Олонец, Видлица, Тулмозеро^[6] и Кондопога^[3]. Автор дал описание жилищ, быта, уклада, культуры и традиций народностей, привёл сведения о развитии ремёсел, охоте и рыболовстве, состоянии земледелия и промышленности^[3]. Очерки Круковского служат значимым источником для изучения северо-западной части России и её традиций в конце XIX — начале XX века^[7].

В одном из писем на историко-филологическое отделение Императорской академии наук от 6 апреля 1899 года археолог Василий Радлов просит заготовить свидетельства (открытые листы) для путешествия по Олонецкой губернии фотографа-любителя Михаила Антоновича Круковского, исполнявшего профессиональные работы по заказу Музея и отправляющегося с мая по сентябрь в Олонецкую и Пермскую губернии для составления альбомов видов и типов населения этих губерний^[8]. Этнография губернии уже привлекала внимание учёных: в 1860‑х годах Павел Рыбников изучал фольклор в тех краях^[9].

Повествование о своём путешествии Круковский вёл в жанре живого приключенческого рассказа от первого лица с сюжетами из бытовой жизни, с описанием героев и их судеб^[9][2]. Многочисленные фотографии делают очерки путешественника «интересным источником для этнографа и историка»^[6]. Первая часть фотоколлекции посвящена архитектуре карельских и русских деревень. Вторая и третья дают представление о народах, населяющих деревни^[10]. Поездка завершилась не только богатой фотографической коллекцией (283 отпечатка) по русским и карелам Олонецкой губернии (колл. № 1363)^[11] «Виды и типы Олонецкой губернии»^[1], поступившей в фонды Музея антропологии и этнографии, но также коллекцией предметов русского и карельского быта и написанной книгой^[11]:

Очерки Круковского «Олонецкий край» — ценный источник по истории, культуре и быту жителей Русского Севера. Они дополняют другие произведения, такие как «В краю непуганых птиц. Очерки Выговского края» М. М. Пришвина (1907)^[12].

В своем исследовании М. А. Круковский проявлял глубокий интерес к изучению географического и этнографического своеобразия Олонецкого края. Его внимание было сосредоточено на городах и селениях, природных ресурсах, климатических условиях, а также на быте и культурных традициях местного населения. Исследователь стремился показать контраст между столичной средой и северными окраинами Российской империи, подчеркивая, что достаточно было удалиться на двести-триста вёрст от Санкт-Петербурга, чтобы попасть в область, где уровень грамотности оставался крайне низким, деревни располагались на значительных расстояниях друг от друга, а огромные пространства занимали густые, труднопроходимые леса, служившие естественной средой для дикой фауны^[13].

Особое внимание Круковский уделял человеку, его привычкам, верованиям и образу жизни. В своих путешествиях он активно использовал фотоаппарат, фиксируя образы местных жителей, архитектуру, этнографические объекты и природные ландшафты. Его сопровождал художник, который создавал зарисовки увиденных мест^[13].

Погружение в пространство Олонецкого края Круковский воспринимал как соприкосновение с «иным миром». Уже на расстоянии около тридцати вёрст от Санкт-Петербурга он отмечал, что во многих деревнях встречаются крестьяне, не говорящие по-русски, а чем дальше к северу, тем сильнее ощущается изолированность региона и сохранение архаичных элементов быта. Исследователь подробно описывал свои впечатления о каждом населённом пункте, фиксируя как внешние особенности, так и собственные эмоциональные реакции. Так, например, в характеристике Повенца он отмечал близость полярного пояса, что отражалось в изменении растительности и структуре лесов. Чолмужа производила у него впечатление крайней бедности и упадка, а в одном из очерков приводится рассказ о городе Олонце, который якобы воспринимается как «самый большой город на свете». Исследователь поясняет, что основанием для этого суждения послужил местный анекдот, описывающий случай с иностранным путешественником, который, проведя ночь в неподвижной повозке, ошибочно решил, что всю ночь проезжал через Олонец^[13].

Особое место в наблюдениях Круковского занимают карелы. Он фиксировал особенности их внешнего облика, характера, системы ценностей и религиозных представлений. В начале исследования Круковский сталкивался с трудностями коммуникации из-за отсутствия общего языка, что вынуждало его прибегать к помощи ямщика, выступавшего посредником при общении с местными жителями. Путешественник отмечал спокойный, сдержанный и уравновешенный характер карелов, их склонность к молчанию и созерцательности. Он подчеркивал честность и обязательность представителей этноса, приводя пример, когда забытую вещь ему вернули спустя месяц за несколько сотен вёрст от места, где она была оставлена^[14]. Саму Карелию в книге Круковский описывал следующим образом^[3][15]:

Особое внимание исследователь уделял религиозным представлениям карельского населения. Он отмечал сложное переплетение христианских догматов и дохристианских верований, что выражалось в сохранении многочисленных суеверий и мифологических представлений. Карелы продолжали верить в леших, водяных, домовых, колдовство и заговоры. Круковский связывал их замкнутость и молчаливость с опасением нарушить баланс сил и разгневать сверхъестественные сущности^[14].

В записях исследователя присутствуют также зарисовки конкретных эпизодов, отражающих мировосприятие местных жителей. Например, во время одной из поездок по озеру он задал вопрос о безопасности переправы в ненастную погоду, что вызвало бурную реакцию карелов, которые начали молиться и креститься, воспринимая само упоминание возможной опасности как фактор, способный повлиять на исход путешествия. Позднее, когда буря действительно разыгралась, они приписали случившееся именно его неосторожным словам, что, по мнению Круковского, демонстрирует устойчивость традиционных представлений о сакральной силе слова^[14].

Исследователь подчеркивает, что знание религиозных текстов и молитв среди местного населения минимально: зачастую их духовная практика сводится к одной-единственной молитвенной формуле «Господи, помилуй!», через которую выражается весь спектр обращений к Богу. Отдалённость многих поселений от церквей сформировала у карелов специфическую модель религиозного поведения, предполагающую самостоятельное совершение обрядов. Круковский приводит пример, когда жители, не имея возможности пригласить священника, самостоятельно проводят погребальные церемонии: они доставляют тело умершего на кладбище, совершают отпевание по собственному пониманию обряда, используют общественные церковные принадлежности, совершают символические действия и произносят известные им слова молитвы^[13].

Личное отношение Круковского к карелам носило доброжелательный и даже симпатизирующий характер. Он много общался с местными жителями, помогал им в быту и подробно фиксировал их культурные особенности. Однако не все элементы местных традиций и обычаев были для него близки. В одном из случаев он описывает, как на следующий день после приезда карел поймал для него огромную щуку, которая из-за отсутствия другой пищи стала его основным рационом на целую неделю. Исследователь признавался, что к концу этого времени рыба настолько ему наскучила, что он решил ускорить отъезд, тогда как для местных жителей, разделявших с ним трапезу, такая возможность считалась редким праздником и воспринималась с радостью^[13].

Интерес Круковского не ограничивался исключительно карельским населением. В своих путешествиях он обращал внимание и на другие группы крестьян, населяющих край. Так, приехав в Петрозаводск, он стремился продолжить путь по Обонежью, чтобы подробнее изучить образ жизни обонежских крестьян. Отдельное внимание исследователь уделял чолмужским крестьянам, описывая их как потомков древних русских бояр, переселившихся в эти места из центральных регионов страны. Несмотря на благородное происхождение, Круковский отмечает значительные изменения в их социальном и хозяйственном укладе. Он характеризует их как людей, утративших привычку к систематическому труду и оказавшихся неподготовленными к необходимости выплачивать налоги. Исследователь подчеркивает их бедственное материальное положение, зависимость от алкоголя и низкий уровень вовлеченности в продуктивную деятельность^[13].

Особое внимание Круковский обращает на то, как чолмужские крестьяне до сих пор идентифицируют себя как бояр и сохраняют традиционную форму обращения друг к другу. В их повседневной речи постоянно встречаются выражения, указывающие на этот статус. Исследователь замечает, что подобные примеры сохранения элементов древнерусской социальной терминологии можно встретить исключительно в Олонецком крае^[13].

Описание дороги и пересечения пространств занимает одно из наиболее эмоционально насыщенных мест в произведении. Для автора путь ассоциируется не столько с удовольствием от путешествия, сколько с преодолением трудностей, физическим и психологическим дискомфортом. В своих записях он неоднократно подчеркивает однообразие и утомительность дорог, их пыльность, унылость и монотонность. Эта дорожная тоска передается через конкретные эпизоды, когда даже сам возница, обычно сдержанный и молчаливый, начинал вслух читать молитвы, пытаясь развеять скуку и скоротать время^[16].

Однако трудности дороги выражались не только в усталости и однообразии, но и в постоянном чувстве опасности. Пересекая ночные леса, Круковский испытывал тревогу, опасаясь диких зверей, разбойников и иных угроз. В одной из записей он описывает, как в полной темноте доверял направление маленькому мальчику-карелу, который управлял лошадьми, не произнося при этом ни слова по-русски. В подобных условиях собственные шаги казались исследователю чрезмерно громкими, каждая тень воспринималась как потенциальная угроза, и рука невольно тянулась к револьверу. Напряжение усиливалось неожиданными встречами: так, однажды в ночном лесу ему показалось, что за ним идут неизвестные, но вместо предполагаемой опасности это оказалась старуха, искавшая отбившуюся от стада корову^[16].

Реальные опасности подстерегали путешественника и на водных маршрутах. Переправы через озера и реки сопровождались риском столкновения с подводными камнями, мелями и порогами. В одном из эпизодов лодка Круковского ударилась о камень, едва не перевернувшись; один из спутников упал в воду, а остальные чудом удержались на месте. Ситуация вынудила группу провести ночь на берегу, без возможности переодеться или согреться. Путешественники пытались сохранить тепло, бегая, взбираясь на камни и размахивая руками, однако холод и усталость делали ночь бесконечно долгой. Эти испытания усилили у Круковского ощущение оторванности от привычной реальности: он писал о странном чувстве пребывания в ином мире, словно за пределами обыденного существования^[16].

Даже остановки на отдых не приносили желаемого облегчения. После одной из бессонных ночей Круковскому устроили постель на соломе в сарае, однако сон был невозможен из-за роя комаров, а когда наконец удалось задремать, его разбудила свинья, подкапывавшаяся под него. Подобные эпизоды усиливали общее впечатление дискомфорта, сопровождавшего всё путешествие^[17]. Значительное место в записях занимают описания вынужденных простоев, вызванных погодными условиями. Осенью дожди и штормовой ветер делали передвижение по озёрам невозможным, что заставляло исследователя подолгу ждать прояснения погоды. В такие периоды он испытывал скуку и раздражение от вынужденного бездействия, особенно когда запасы пищи подходили к концу и рацион приходилось ограничивать скромными блюдами из гороха, солёной рыбы, картофеля и ржаных лепёшек^[17].

Круковский во время этнографических поездок активно пользовался фотоаппаратом, что в начале XX века было редкостью и вызывало у местных жителей разную реакцию — от любопытства до настороженности. В деревне Большая Гора он заметил, что его камера и висевший на поясе револьвер привлекали внимание людей даже больше, чем он сам. Аппарат был громоздким, требовал отдельного чемодана, но фотографирование оставалось важной частью его экспедиций. Иногда складывалось впечатление, что Круковский мыслил «фотографически»: наблюдая за девушками-корелками после обеда, он описал сцену как формирование кадра. В записках о путешествии по Олонецкому краю встречается немного историй, связанных с фотографией, но некоторые особенно выделяются. Например, в Подпорожье он столкнулся со странствующим лекарем, который сначала отказался фотографироваться, подозревая злые намерения, но потом согласился за деньги. В другом случае старый учитель попросил снять его «умирающим на посту» — сидящим на постели в мундире. Через три дня он скончался.

Во время поездок Круковский слышал много историй от местных жителей. Однажды один крестьянин рассказал, что часто бывает в Петербурге, что удивило путешественника. Однако выяснилось, что тот ездит туда торговать детьми, продавая их на долгие годы в город, что Круковский воспринял как трагическую сторону жизни олонецких крестьян, вынужденных идти на такие шаги ради денег или устройства судьбы своих детей^[18]. Местные жители, в целом гостеприимные, не всегда понимали его стремление к путешествиям, особенно когда речь шла о рискованных маршрутах. Круковский собирался на лодке выйти в Онежский залив Белого моря, но старик отговаривал его от этой затеи, предупреждая об отсутствии жилья, людей и скором ледоставе. В итоге Круковский вынужден был отказаться от плана. В другой ситуации один крестьянин, приняв его за чиновника, насторожился, но, узнав, что перед ним просто путешественник, отнёсся покровительственно и с оттенком сожаления: для практичного взгляда крестьянина его странствия казались пустой тратой времени и денег, в то время как «люди работают, а ты без проку ездишь»^[19].

Во время путешествия Круковский занимался покупкой этнографических предметов. В его коллекцию вошли жемчужный кокошник, серьги, старинные кресты, иконы, поделки и другие вещи. В своих записях он отмечал, что некоторые предметы уже почти вышли из употребления у местных жителей. Так, кантеле — традиционный инструмент — умели настраивать и играть на нём лишь единицы. Он с трудом нашёл старого слепого карела, который, коснувшись струн, исполнил печальную мелодию, собравшую вокруг почти всех жителей деревни^[19].

Возвращение Круковского домой стало кульминацией путешествия. Устав после пяти месяцев дороги, он решил позволить себе комфорт и поехать первым классом на пароходе, считая это заслуженной наградой за все испытания и собранные впечатления^[19].

Перед отплытием Круковский решил прогуляться по палубе парохода, оставив часть собранной этнографической коллекции на своём месте. Вернувшись, он обнаружил пропажу: служащий выбросил берестяные ложки, лапти и лыковые плетения, заявив, что «в первом классе не место этой дряни». Для Круковского это была ощутимая потеря — уникальные предметы, собранные с трудом во время путешествия, исчезли безвозвратно^[7].В своих очерках об Олонецком крае Круковский поделился своими впечатлениями от путешествия. Он описал нравы местных жителей, особенности языка и быта. Особенно эмоциональным было описание самого путешествия: ощущения от пересечения границ, страх и дорожная тоска, радость открытия и горечь от осознания тяжелого быта олонецких крестьян^[7].

Через 10 лет в одном из писем в Кунсткамеру М. А. Круковский написал следующее^[11]:

«Олонецкий край» был удостоен высокой оценки в журнале «Землеведение» в 1906 году, что не могло не вдохновить путешественника на продолжение поездок^[20][9].

Заведующая Лабораторией музейных технологий Кунсткамеры С. В. Белоуссова отмечает, что Михаила Круковского можно считать человеком своей эпохи — «новым человеком», который сделал себя сам, без опоры на родословную или социальный статус, а его разнообразные навыки позволили ему стать открывателем земель, культур и традиций^[7].

• М. А. Круковский. Олонецкий край. Путевые очерки / И. Д. Сытин. — Петербург: Петербургский учебный магазин, 1904. — 260 с.
• Лаврентьева Л. С. Иллюстративные коллекции М.А. Круковского // Радловский сборник. Научные исследования и музейные проекты МАЭ РАН в 2007 г. / Чистов Ю.К., Рубцова М.А.. — СПб.: МАЭ РАН, 2008. — С. 273—279. — ISBN 978-5-88431-154-1.
• Лаврентьева Л. С. Край лесов, рек и поэтов (Карельская фотоэкспедиция 2008 г.) // Материалы полевых исследований МАЭ РАН / Фёдорова Е. Г.. — СПб.: МАЭ РАН, 2008. — Вып. 9. — С. 6—11.
• Белоруссова С. Ю. Этнофотографическое путешествие Михаила Круковского по Южному Уралу // Уральский исторический вестник. — 2016. — Вып. 51, № 2. — С. 98—104. — ISSN 1728-9718.
• Пименов В. В. Карелия глазами путешественников и исследователей XVIII и XIX веков. — Петрозаводск: Карелия, 1969. — 263 с.
• Ушаков Н. В. Карельская фотоэкспедиция МАЭ РАН 2008 г. По следам собирателя М. А. Круковского (технические и методические вопросы) // Материалы полевых исследований МАЭ РАН. — СПб.: МАЭ РАН, 2009. — Вып. 9. — С. 204—212.
• Белоруссова С. Ю. Путешествие Михаила Круковского по Олонецкому краю // Кунсткамера. — 2025. — Вып. 1 (27). — С. 131–141. — ISSN 2618-8619.
• Ермолин Д. С. Старообрядцы Олонецкой губернии в материалах М. А. Круковского // Кунсткамера. — 2025. — Вып. 1 (27). — С. 168–175. — ISSN 2618-8619.
• Станулевич Н. А. Печать экспедиционных фотографий М. А. Круковского в книжных и журнальных изданиях начала XX в. // Кунсткамера. — 2025. — Вып. 1 (27). — С. 142–153. — ISSN 2618-8619.