Томпсон, Эдвард Герберт

Э́двард Ге́рберт То́мпсон (англ. Edward Herbert Thompson; 28 сентября 1857, Вустер, Массачусетс, США — 11 мая 1935, Плейнфилд, Нью-Джерси) — американский дипломат и археолог-любитель, один из основателей майянистики, исследователь, работы которого завершили начальный этап в археологическом изучении Юкатана^[1][2]. Наиболее известен своими раскопками в Священном сеноте на Юкатане в 1904—1911 годах, откуда он смог извлечь множество изделий из золота и меди, культовой утвари, скелетов жертв, а также образцов одежд и инструментов доколумбовой цивилизации майя, которая использовала сенот для своих жертвоприношений.

Эдвард Томпсон происходил из семьи, восходящей к основателям Колонии Массачусетского залива. Заинтересовавшись древними майя через труды аббата Брассёра де Бурбура, в 1879 году Томпсон выпустил статью «Атлантида не миф», обратившую внимание попечителей Американского антикварного общества. В 1885 году постановлением Сената назначен консулом США на Юкатане и затем в Кампече, параллельно получая финансирование от Музея Пибоди. Изучив на практике испанский и юкатекский языки, Томпсон обосновался близ Мериды. Он стал первым исследователем, который отстаивал автохтонный характер цивилизации майя; это стало следствием семилетних обмеров и раскопок руин Лабны и Ушмаля. Эдвард Томпсон являлся пионером в исследовании мощёных дорог майя, сенотов и методов земледелия у древних индейцев Юкатана, открыв зернохранилища и раскопав несколько чультунов. Итогом стала теория, что так называемые города майя являлись лишь церемониальными комплексами; далее эту теорию развивали Сильванус Морли и Джон Эрик Томпсон. В 1893 году Эдвард Томпсон совершил поездки в Паленке и Митлу, открыв в последней карьеры для добычи строительного камня и нефритовые и кальцитовые инструменты. Успех подготовленной им экспозиции на Колумбовой выставке в Чикаго позволил Томпсону в 1894 году купить асьенду на руинах Чичен-Ицы, где он основал стационарный исследовательский центр. В 1904 году исследователь использовал грейферный ковш для исследований Священного сенота, продолжавшихся до 1911 года. Из-за невозможности совмещения научной и дипломатической деятельности в 1909 году Госдепартамент уволил Томпсона с должности консула. В результате революционной гражданской войны в Мексике в 1922 году владения Томпсона были разорены. В 1923 году он передал свою асьенду С. Морли для продолжения стационарной археологической экспедиции под патронатом Института Карнеги. После публикации в 1926 году беллетризованной биографии Томпсона мексиканское правительство обвинило американца в утаивании и контрабанде археологических находок и конфисковало территорию раскопок; судебные процессы тянулись до 1942 года. Остаток жизни Э. Томпсон провёл в бедности в США, где и скончался. Его находки из Священного сенота были возвращены Мексике в 1958 году.

Семейство Томпсонов переехало в колонию Массачусетского залива почти сразу после её основания и участвовало в строительстве поселения Вуберн. По утверждению археолога Р. Бранхауса, семейство было разветвлённым, в числе предков будущего археолога был Израэль Патнэм. Отец — торговец лесоматериалами Джосайя Огастас Томпсон — уже взрослым переехал в Вустер, считавшийся тогда вторым по величине городом в Новой Англии. 13 августа 1856 года он женился на Мэри Тэйр, которая 28 сентября следующего, 1857 года родила первенца, названного Эдвардом Гербертом. В следующие семь лет в семье появились ещё один сын и две дочери, а благосостояние отца позволило вселиться в просторный дом на Иден-стрит. В 1872 году Джосайя купил половину акра земли в Фалмуте, что в 77 милях (124 км) от Вустера; этот город стал популярным местом летнего отдыха. Джосайю Томпсона заинтересовали залежи глины, которые использовались в колониальные времена для изготовления кирпича, затем дело заглохло, но Томпсон-старший рассчитывал на успех. Он вошёл в партнёрство с коллегой по торговле лесом из Вустера, они построили рабочие бараки и мастерскую с печью для обжига, и изготовляли кирпичи при низкой температуре, ибо глина содержала значительную примесь песка; готовые изделия были глянцевитыми. Продукция пользовалась спросом, поэтому глава семьи переехал на побережье, управлять новым делом, а Мэри оставалась в Вустере, поскольку её дети пошли в школу. Эдварда отдали в так называемый «Свободный институт индустриальных наук», как именовалась коммерческая школа по соседству с их домом. Предполагалось, что он станет инженером на производстве, но молодой человек бросил учёбу примерно через год и устроился к отцу в Фалмуте (Роберт Бранхаус, впрочем, утверждал, что Эдвард завершил коммерческое образование и даже поступил в Политехнический институт). К тому времени Томпсон-сын был заядлым читателем книг о путешествиях и рассчитывал на карьеру, связанную с путешествиями. В основном это было влиянием матери, которая поощряла членство сына в местном любительском обществе естественной истории. В автобиографии он впоследствии писал, что настолько заинтересовался Японией, что даже пытался заниматься японским языком. Также Эдварда привлекала Мексика, особенно когда он прочитал отчёт Стефенса о путешествиях по землям майя, роскошно иллюстрированный картами и литографиями Казервуда^[3][4].

Личностные особенности Эдварда Томпсона проявились довольно рано. Он не был замкнутым по натуре, отличался завидным энтузиазмом, и полагал, что если он сразу оказывает помощь всем, кому это необходимо, то и сам может требовать того же от окружающих. Р. Бранхаус называл его «романтиком-индивидуалистом», и эта черта натуры обеспечила Томпсону жизненный успех, но затем привела к крупным неприятностям. Эдвард был физически развитым мужчиной, при росте около 6 футов (180 см) в зрелые годы он весил почти 200 фунтов (90,7 кг)^[5].

Соседом Томпсонов в Вустере был Стивен Солсбери — богатый юрист и землевладелец, интересовавшийся древними майя и даже побывавший на Юкатане; он также состоял в правлении Американского антикварного общества и финансировал путешественника Огюста Ле Плонжона. Несмотря на разницу социального положения Томпсонов и Солсбери, они были шапочно знакомы. В 1879 году Эдвард прочитал переводы французского аббата Брассёра де Бурбура, который утверждал, что цивилизация майя каким-то образом была связана с легендарной Атлантидой. В результате Томпсон написал статью «Атлантида — не миф», принятую в октябрьском выпуске журнала Popular Science 1879 года — примерно через год после написания^[6]. В этой статье он прямо ссылается на Брассёра, говоря, что «именно ему мы обязаны большинством наших переводов традиций и истории древних американцев»^[7], и принимал его взгляды на то, что индейцы — это древнейшее население Земли. По мнению 21-летнего исследователя, «Мы начинаем понимать, что ещё молоды в познании человеческой истории, что мы пока подобрали лишь блестящий камешек мысли или сверкающую скорлупу теории, в то время как перед нами лежит целое неизведанное море человеческой истории». Он выражал надежду, что вскоре историческая наука породит «своего Эдисона, который соединит слабый голос доисторического прошлого с ярким, ясным голосом настоящего; что какой-нибудь будущий Шампольон обнаружит среди разрушенных городов Америки американский Розеттский камень, который замкнёт цепочку человеческой истории»^[8]. Написанная в характерном для того времени напыщенном стиле, статья неожиданно была замечена редакцией лондонского Journal of Science и перепечатана в Великобритании. По словам биографа Эвана Олбрайта, Томпсон оказался «на острие общественных устремлений своего времени», ибо в 1882 году мировым бестселлером станет книга «Атлантида: мир до потопа» американского политика Игнатиуса Доннелли^[9][10].

Во владениях отца Эдвард Томпсон обитал в отдельном флигеле, где мог уединяться для чтения и письма. Впрочем, карьеры писателя и журналиста ему реализовать не удалось, и статья «Атлантида — не миф» осталась единственной на долгие годы публикацией. Неудача привела его к мысли, что не следует пренебрегать прибыльной работой, вдобавок, родители ожидали, что их первенец женится. Выбор пал на Генриетту Хэмблин, дочь капитана-китобоя, скончавшегося в 1875 году. Хэмблины обитали в Фалмуте невдалеке от кирпичного завода Томпсонов, в их семействе было семь детей. Генриетта (в семье её звали «Этта») совершенно не разделяла романтических мыслей Эдварда о древней истории и дальних странах, хотя и провела четыре года на судне своего отца, обойдя вокруг света. Венчание Этты и Эдварда прошло в 1883 году; в январе 1884 года родилась их дочь Элис Луиза Томпсон^[11].

1 февраля 1884 года Томпсон побывал на ужине у Стивена Солсбери, где также присутствовали сенатор от Демократической партии Джордж Хоар и священник, писатель и историк Эдвард Хейл. Они предложили молодому бизнесмену представлять интересы Антикварного общества и Музея Пибоди на полуострове Юкатан. Его должны были назначить американским консулом в Юкатане и Кампече с отдельным финансированием научной работы. По мнению Э. Олбрайта, выбор именно Томпсона не был случаен: когда представилась возможность совместить политические цели (только что прошла инаугурация Гровера Кливленда) с интересом Солсбери к индейцам Юкатана, он, вероятно, вспомнил о соседе, чья статья пятью годами ранее вызвала немало шума. Назначение консулом позволяло Томпсону стать независимым от отца и реализовать жизненные устремления. Сенат США проголосовал за назначение Эдварда Томпсона 14 февраля, через две недели после предложения Солсбери и Хоара^[12]. Двадцатипятилетний Томпсон оказался самым молодым консулом в системе Госдепартамента^[13].

Эдвард Томпсон, сопровождаемый женой и новорождённой дочерью, почти не имел времени для подготовки. В автобиографии он вспоминал, что получил элементарные сведения о медицине и оказании первой помощи, приобрёл огнестрельное оружие, освоил фотодело, а также купил грамматики испанского и юкатекского языков. Оказалось, что Томпсон отличается отличным слухом и способностями, и его надежда изучать языки на практике у носителей полностью оправдалась. Первое время большую помощь оказывал практикующий на Юкатане врач-американец Мортимер Таппан, который дал много ценных советов для адаптации в тропиках. Формулой жизни Томпсона, по словам Р. Бранхауса, была: «изучать нравы туземцев, живя от них как можно дальше»^[14]. Новоназначенный консул выехал на Юкатан настолько поспешно, что ещё не были готовы его аккредитационные документы; из-за этого первый приём у губернатора Росадо в Мериде прошёл неофициально. Консульство США было официально открыто через четыре дня после получения документов, однако служба оказалась тяжёлой. Финансирование осуществлялось нерегулярно, от предыдущего консула Луи Генри Аюме (также креатуры Хоара и Солсбери) образовалась задолженность, которую Госдепартамент поручил расследовать самому Томпсону. Оказалось, что Аюме проводил раскопки в Оахаке при некотором участии Смитсоновского института, Эдварду пришлось ехать в Центральную Мексику. При личной встрече Аюме заявил, что вёл документацию аккуратно, и она сохранялась в здании консульства в Мериде, однако Томпсон не обнаружил никаких следов этих бумаг. Вполне возможно, что они были уничтожены бывшим помощником Аюме перед прибытием нового консула. Чтобы замять скандал, через месяц Аюме покрыл недостачу из собственных денег. Инцидент привёл к его увольнению с иностранной службы и разрушил намечавшуюся академическую карьеру. Последнему способствовал и конфликт Аюме с авторитетным тогда путешественником Ле Плонжоном^[15].

Серьёзными исследованиями руин майя Э. Томпсон занялся почти сразу после прибытия. Это была Лабна, расположенная в 73 милях (117 км) к югу от Мериды. Первую разведочную поездку консул совершил через несколько месяцев после прибытия на Юкатан и посвятил руинам Лабны семь лет своей жизни. Первый его археологический отчёт занимал всего семь страниц, и, по словам Р. Бранхауса, несмотря на «некоторую наивность», демонстрировал наблюдательность, внимание к деталям и отличные аналитические способности^[16]. Путешествие началось по узкоколейной дороге, связывавшей Мериду с Исамалем, что составляло примерно полпути. Далее предстояло использовать волан — двухколёсную повозку с тентом, в которую запрягали трёх мулов. Далее предстояло двигаться по единственной грунтовой дороге до Вальядолида, а после Цитаса передвигаться верхом на лошади, а имущество навьючивать на мулов. Пробравшись через акациевый лес, Томпсон впервые увидел городище Чичен-Ицы, тогда не привлекшее его внимания^[17].

По мнению Э. Олбрайта, «Томпсон остался бы в анналах майянистики, даже если бы только ограничился исследованиями Лабны». Его привлекала слава первооткрывателя: испанские колонизаторы игнорировали городище, в окрестностях не было крупных асьенд (обитатели которых разбирали древние постройки для извлечения стройматериалов), так как отсутствовали источники воды. В результате древние постройки находились в отличном состоянии. Финансировал его поездку новый друг из Мериды — известный в то время богатый интеллектуал Карлос Пеон Мачадо, владевший множеством поместий, ни одно из которых не располагалось на руинах майя. Асьенда Ушмаль принадлежала другому члену семейства Пеон^[18].

Стивен Солсбери в 1887 году не был в состоянии оплатить археологическую экспедицию, и Томпсон сделал несколько гипсовых слепков с оригинальных дверных притолок и декоративных фасадных масок из дворца Лабны. Попутно консул-археолог отказался от идеи, что древние майя как-то были связаны с Атлантидой, удостоверившись, что у индейцев была автохтонная культура. Отправленные в Американское антикварное общество слепки имели успех на выставке, и Томпсон получил действительное членство в Обществе (избран 27 апреля 1887 года)^[19]. Находки заинтересовали и финансиста Чарльза Боудича^[20]. По просьбе Боудича Томпсон в декабре 1888 — январе 1889 года помогал англичанину Альфреду Модсли, намеревавшемуся обмеривать руины Чичен-Ицы: огромный багаж Модсли застрял на таможне, а, кроме того, ему требовался десятник и помощник. Томпсон передал ему инженера Клифтона Пейджа и фотографа Генри Суита, которых нанял для собственных исследований в Лабне^[21][22].

Длительную собственную экспедицию в Лабну Эдварду Томпсону удалось организовать только весной 1889 года. Р. Бранхаус отметил, что скромные с позиции археологии XX века достижения американского консула отражают состояние майянистики эпохи её становления. Томпсон не имел ни исторического, ни этнографического образования (археологи в то время овладевали профессией на практике), являлся независимым исследователем-одиночкой, не имел представления ни о религии, ни об искусстве майя и вообще не мог предлагать никаких интерпретаций. Ему оставалось фотографировать и описывать архитектурные детали. В одной из дворцовых анфилад он обнаружил следы потолочной фресковой живописи в зелёных тонах, но сырость настолько разъела штукатурку, что опознать фигуры не было никакой возможности. Томпсон никак не мог тщательно исследовать город или вести обширные раскопки, вдобавок, в окрестностях хватало иных интересных объектов. В пяти километрах к северу обнаружилась пятикомнатная постройка с резными орнаментами; она была окружена зарослями колючих кустарников, из-за которых Томпсон испортил всю свою одежду. Почва была настолько насыщена острыми камнями и растительными шипами, что путешественник пробил подошвы ботинок и изранил ступни^[23]. Примерно тогда же произошло знакомство Томпсона с австрийским инженером и фотографом Теобертом Малером, который поселился в Мексике и занимался фиксацией древних памятников. Между двумя исследователями возник конфликт, который тянулся до конца жизни Малера. Австриец крайне низко оценивал работы Томпсона в Лабне и в своём гиперболизированном стиле сравнил его раскопки с «взрывом Кракатау»: такие разрушения произвели нанятые им сорок пеонов^[24].

Роберт Бранхаус исключительно высоко оценивал полевые работы Томпсона в Лабне и окрестностях. Он открыл пещеру Лолтун, которая располагалась всего в полутора лигах от асьенды дона Антонио Фахардо, не имевшего о ней никакого представления. В районе городища Коба археолог проследил часть древней мощёной дороги и исследовал её конструкцию. В целом, наиболее важным можно считать внимательность Эдварда к «прозаическим предметам», которыми пренебрегали его предшественники. В числе этих предметов — водосборники-чультуны и характер поселений древних земледельцев-майя. Чультуны представляли собой искусственные или естественные подземные полости в виде бутылки, отверстие у которых очень невелики. Томпсон очень ответственно подходил к спуску в чультун: всегда надевал шляпу, набитую и обмотанную тряпками, чтобы уберечь голову от падающих камней, всегда брал мачете, обвязывался верёвкой на поясе и делал петлю для одной ноги, держал свечу в одной руке, а вторую оставлял свободной на всякий случай, пока его спускали. В Лабне он успел заметить на дне змею и убил её. За 11 лет он исследовал более ста чультунов, убедившись, что некоторые из этих сооружений служили не только водосборниками, но и зернохранилищами. Томпсон выстроил полноценную типологию водохранилищ и выявил их привязку к крупным городским центрам. Далее он обратился к невысоким холмикам, которые скрывали деревни древних майя, и в одном из отчётов Музею Пибоди мимоходом отметил важность исследования повседневности. За шесть лет Томпсон исследовал более шестидесяти древних деревень, начав от центра Лабны. Все сельские дома были построены стандартно: пирамидальная крыша из пальмовых листьев опиралась на столбы, центром жилища был очаг-треножник, всегда сопровождаемый находками керамических черепков и золы; нередко попадались зернотёрки и детские игрушки из ракушек или сильно обожжённой глины. Иногда попадались хижины овальной формы; в поселениях не выявлялось структуры и отсутствовали улицы. Деревни всегда располагались во влажных низинах, тогда как дворцовые и храмовые сооружения воздвигались на возвышенностях^[25]. Из этого Томпсон сделал вывод, просуществовавший в майянистике три четверти века: городища с каменными постройками не являлись общинными столицами, а были священными центрами, используемыми для религиозных церемоний. Небольшие жилые помещения в городах, вероятно, служили служителям храмов и дворцов. Впрочем, Томпсон был настолько щепетилен, что утверждал, что не имеет ни малейших доказательств своим предположениям. Изучение деревень привело к ещё одному выводу: что древние майя вели практически тот же самый образ жизни, что и современные обитатели окрестностей древних городищ. Для доказательства тождества древних деревянных построек он использовал фрески Верхнего храма Ягуаров в Чичен-Ице. Археологические исследования и обследования мусорных куч в современных деревнях убедило Томпсона, что обломки зернотёрок и треножников встречаются одинаково часто. По его предположению, рацион майя состоял на 80 % из маиса, 12 % фруктов и овощей и 8 % мяса^[26].

Празднование 400-летия открытия Америки в 1892 году вызвало инициативу чикагских магнатов о проведении в их городе Всемирной выставки. Названная Колумбовой, она должна была стать крупнейшей в истории, продемонстрировав все достижения США и чудеса Американского континента. Выставочный городок строился на площади 700 акров (283,2 га). Особое место на выставке должны были занимать научные достижения, в том числе в области гуманитарных дисциплин. По инициативе Фредерика Патнэма в 1890 году было издано постановление Конгресса об устройстве антропологического отдела, на который было выделено 100 000 долларов. Устроители выставки предполагали воздвигнуть слепки или копии наиболее примечательных скульптурных и архитектурных памятников индейских цивилизаций в натуральную величину. Соответствующее задание получил в Мериде и Эдвард Томпсон; помимо сооружения целого дворика, окружённого постройками майя, он планировал привезти индейскую семью, поселив её в реплике традиционной хижины, чтобы туземцы демонстрировали традиционные ремёсла, включая ткацкое и гончарное. Госдепартамент предоставил ему бессрочный отпуск, чтобы консул-археолог максимально эффективно выполнил задание для выставки. Патнэм прислал целый перечень сооружений, копии которых желал видеть в своём отделе. В документе значилась «триумфальная арка» из Лабны, декорированный фриз «дворца губернатора» из Ушмаля, один их храмов Чичен-Ицы и даже колониальный фасад дворца Монтехо из Мериды. Томпсону предстояло выполнить копии порядка 10 000 футов (929 м²) сложнейших скульптурных композиций, которые следовало без повреждений и в срок доставить в Чикаго и смонтировать там^[27]. Общий срок работы составил 14 месяцев^[26].

Особенно тяжёлыми оказались работы в Ушмале: в этой местности отсутствовали источники воды и собственные сеноты. В древности здесь имелись сложные водопроводные системы, но они веками бездействовали, а накапливаемые запасы дождевой воды были рассадниками малярийных комаров и москитов. В Лабне постройки стояли на возвышенности, обдувались ветром, а местные жители были более привычны к тонким работам. Томпсону в почти нечеловеческих условиях удалось нанять команды по сорок индейцев и в Лабне, и в Ушмале, причём половина из них страдала злокачественной лихорадкой, включая самого археолога. Один из друзей Томпсона описывал, что в период работ «лицо его цветом напоминало жёлтый воск», зато белки глаз были «багровыми, словно сырое мясо». Он сорвал голос, и даже его рабочие были убеждены в скорой смерти американца. Томпсон выжил, но потери в его ушмальской команде оказались велики^[28]. Слепки делались по оригинальному рецепту археолога: размоченная целлюлоза смешивалась с волокнами банана и известковой штукатуркой. Громоздкие отливки отправлялись караванами мулов до деревни Таби, там их паковали в ящики с сеном до Тикуля, оттуда доставляли железной дорогой в Прогресо. Полный комплект отливок отбыл в Новый Орлеан на пароходе «Торнхилл» вместе с самим Эдвардом и его женой. К окончанию работ в Ушмале Томпсон, страдая малярийным приступом, решился фотографировать свои работы и временно потерял зрение. Поездка в США позволила ему несколько оправиться и обрести новые знакомства. Одним из новых влиятельных патронов стал Эллисон Армор^[29].

Археолог Р. Эванс оценивал Колумбову выставку как демонстрацию могущества США и представление всей истории Западного полушария единым целым. Доколумбовы цивилизации должны были визуально «подготовить» могущество современных Соединённых Штатов, а также их статуса монополиста и хранителя культурного наследия обеих Америк. Вклад Томпсона Эванс именовал «героическим». Куратор Патнэм возвёл шесть майяских храмов перед антропологическим павильоном на берегу Южного водоёма; создавалось ощущение экзотики, одновременно посетители понимали стилевое единство индейских построек. Естественно, что задача продемонстрировать региональное разнообразие искусства древних майя даже не ставилась, хотя более или менее выдерживался археологический контекст. В некотором роде это была «живая картина» на сюжеты Казервуда или разновидность диорамы — развлекательный, а не образовательный объект. Внутри павильона антропологии были выставлены слепки скульптур и притолок, выполненные французским путешественником Д. Шарне, а также большие фотографии, выполненные английским дипломатом А. Модсли. Это была первая публичная демонстрация археологических и этнографических фотографий в мире^[30]. Как отмечал Э. Олбрайт, труды Томпсона оказались крайне недолговечными. Выставка закрылась на Хэллоуин 1893 года (её посетило 26 миллионов человек), и громоздкие монументы оказалось некуда деть, хотя имелся проект создания нового музея естественной истории по образцу нью-йоркского^[31]. Полнообъёмные реконструкции Лабны и Ушмаля были уничтожены. «Древние постройки майя уцелели за пять веков; монументы Томпсона не простояли и 500 дней»^[32].

На обратном пути в Мериду Э. Томпсон посетил Оахаку и Чьяпас, чтобы сравнить с юкатанскими руины Митлы и Паленке. Его сопровождал сотрудник Бюро американской этнологии Уильям Холмс, который также был отличным иллюстратором. В Митле американцы обнаружили древние карьеры для добычи строительного камня и многочисленные инструменты из нефрита, кварцита и кремня. Томпсон экспериментальным путём убедился, что эти инструменты действительно использовались: вырезал на известняке своё имя при помощи нефритового долота. Руины Паленке тоже сильно отличались от Ушмаля и Чичен-Ицы, вдобавок, город был воздвигнут среди влажного тропического леса. Томпсон оценил тонкость работы и степень сохранности скульптур, но в целом не нашёл в городе «ничего достойного внимания»^[33].

К возвращению в Мериду у супругов Эдварда и Генриетты Томпсонов родилось шестеро детей. Помимо Элис Луизы, появились на свет сыновья Эдвард Джосайя (1886) и Эрнест Гэмблин (1888), дочь Мэри Эбби (1890), не дожившая до года; дочери Маргарита (1891) и Эбби Мэй (1894). Эдвард был заботливым отцом и никогда не бросал супругу ради раскопок, когда она ожидала очередного ребёнка^[34]. В период Колумбовой выставки Гросвенор Кливленд был переизбран президентом, что укрепило позиции патрона Томпсона — сенатора Хоара. 10 января 1894 года Эдвард Томпсон был заново назначен консулом в Мериде, хотя обычной практикой в Госдепартаменте была ротация^[35].

В автобиографии сказано, что далее при помощи Э. Армора, посетившего Юкатан на собственной яхте 30 декабря 1894 года, Томпсон решил купить асьенду Чичен, расположенную близ развалин Чичен-Ицы, и разорённую во время войны каст. По одной из версий, впервые идея приобретения плантации, расположенной рядом с археологическим памятником, появилась у консула во время поездки в Мехико несколькими годами раньше^[36][37]. Возможно, автором идеи был французский путешественник Дезире Шарне, который ещё в 1860-е годы получал предложение от прежнего владельца Чичена — Хуана Соза Арсе — купить усадьбу и земли за 2000 песо, что равнялось примерно 1000 американских долларов (порядка 38 900 в ценах 2024 года). Сам Шарне понимал, что сумма очень скромная, но не имел возможности сразу её собрать. В 1894 году владельцами Чичена были Делио Морено Кантон, Эмилио Гарсия Фахандо и Леопольдо Кантон Фрехас, по описанию Томпсона, молодые люди, служившие в правительстве штата. Дон Делио, как и дон Леопольдо, были племянниками бывшего губернатора Ф. Кантона Росадо; Гарсия Фахандо через несколько лет возглавил юкатанскую газету. Согласно мнению Э. Олбрайта, позднейшие заявления Томпсона, что он много лет вынашивал планы покупки городища, недостоверны, ибо ничего подобного не содержится в его переписке с потенциальными инвесторами Солсбери или Боудичем. Очевидно, что решение пришло спонтанно и в короткий срок, когда консул располагал необходимыми средствами. Более того, можно предположить, что идея продажи американцу археологического объекта с целью его долговременного изучения принадлежала епископу Юкатана дону Крескенсио Карийо и Анкона, который был известным исследователем индейцев майя. С епископом Томпсон был знаком много лет, так как занимался с ним письменным юкатекским языком и чтением архивных документов. В их переписке упоминается новый закон о заброшенных землях, принятый конгрессом Мексиканских соединённых штатов: любая неиспользуемая земля, вне зависимости от её принадлежности, могла быть продана любому лицу, располагающему средствами. В результате территория в 800 гектаров досталась Томпсону по объявленной цене 300 песо, что равнялось тогда 150 долларам (5640 в ценах 2024 года). По всей видимости, реальную стоимость не оглашали для уклонения от налогов, а также внимания федеральных властей, которые могли устроить отчуждение земель с древними памятниками в государственную собственность. После принятия закона примерно 20 % земель в штате Юкатан поменяли владельца. В письме Патнэму Эдвард писал, что всё получилось благодаря «невероятной щедрости покровителей, которая только возможна»^[38]. Впрочем, Р. Бранхаус оценивал проект Томпсона как утопический, ибо он рассчитывал обустроить прибыльное скотоводческое хозяйство с пятнадцатитысячным доходом, который позволил бы содержать стационарную археологическую экспедицию, ибо раскопки в Чичен-Ице проводил один только Ле Плонжон, да и те были крайне ограниченными по площади^[39].

В Мериде в 1895 году Томпсон вступил в деловое партнёрство с химиком Фредериком Килмером, основавшим American Ferment Company и пытавшимся наладить производство пищевых добавок на основе папайи для улучшения пищеварения, которые должны были иметь успех в средних и высших сословиях, чей рацион питания изобиловал мясом и картофелем. Наладить закупку папайи на Ямайке не удалось, и Килмер планировал выращивать фрукты на Юкатане, откуда можно было наладить прямые поставки в США. Килмер планировал продавать один фунт (453 г) папайевого экстракта за 200 долларов, тогда как одно фруктовое дерево должно было обеспечить производство от 1 до 5 фунтов пищевой добавки. Через год оказалось, что из плодов одного дерева выходит в лучшем случае 10 унций (280 г) экстракта. Пришлось вложить несколько сотен долларов в расширение плантации. На третий год эксперимента к власти в США пришла администрация республиканцев — президента Маккинли. В июне 1897 года статус Томпсона и размер его жалованья был подтверждён. В конце 1899 — начале 1900 года в окрестностях Чичен-Ицы происходили столкновения федеральных войск и мятежных индейцев, из-за чего рабочие на асьенде разбежались. Эдвард попытался обратиться за компенсацией в Госдепартамент, но ему прислали официальный ответ, что федеральное правительство назначило его «охранять интересы американских предпринимателей, но не заниматься предпринимательством». В конце концов Томпсон вышел из дела, не сумев вернуть своих вложений. Однако «Ферментная компания» выжила и вошла в состав фирмы Johnson & Johnson, в которой Килмер занял пост главы отдела по связям с общественностью^[40].

Во второй половине 1890-х годов археологические интересы Томпсона постепенно переключались от Лабны к Чичен-Ице. Открытия продолжались: на границе с Кампече он обследовал городище Кичмоо, в котором имелось внушительное двухэтажное здание с широкой лестницей, обрамлённой скульптурными террасами. В 1899 году в Чакмультуне Эдвард обнаружил храмы, расписанные фресками, уничтоженными через два года кладокопателями, а также непонятные сооружения, как будто бы предназначенные для «расы карликов», о которой трактовал Ле Плонжон. В Чунтичмуле обнаружился чультун, украшенный барельефом с изображением ныряющих лягушек и летящих водоплавающих птиц^[41].

Индейцы настолько привыкли к американцу, что жрецы тайного братства Штоль, с которыми он общался несколько лет, посвятили его в таинства и пригласили на мистерию, которая, как это понял Эдвард, в относительно неизменном виде исполнялась с XII века. Томпсону даже позволили использовать фонограф для фиксации песнопений и кинетоскоп для съёмок танцоров в движении. Братство даже устроило внеочередную церемонию, но запросило очень существенный гонорар, о котором Томпсон писал в автобиографии, «что едва ли мог себе его позволить». Записи и фотографии были представлены на Международном конгрессе американистов, проводимом в 1902 году в Нью-Йорке. Там же были выставлены цветные копии фресок из Чакмультуна — единственные следы уничтоженной живописи^[36].

В 1896 году Томпсон обнаружил руины так называемого «Старого Чичена». Индейский информатор показал ему остатки зданий, где на дверной перемычке была дата, прочитанная им как 618 год — единственная датированная надпись, обнаруженная в городище. Рядом с обсерваторией «Караколь» Эдвард заинтересовался входами в подземные ходы под малой пирамидой и обнаружил шахту, в которую его опустили на верёвке. Из четырёхметровой шахты открывался прочный и хорошо отстроенный туннель, в конце которого нашлись погребальные камеры, высеченные в скальном основании. В общей сложности обнаружились пять гробниц, одна из которых явно принадлежала важной персоне, судя по изобилию украшений из нефрита и раковин. Томпсон назвал её «Гробницей верховного жреца», хотя не существовало никаких доказательств именно жреческого статуса покойного — в погребении лежали детские останки^[42][43]. Роберт Бранхаус отдельно отметил, что открытие этой гробницы иллюстрирует неумение Томпсона рекламировать свои достижения. Благодаря Э. Армору документы и находки приобрёл Филдовский музей в Чикаго, но они упокоились в запасниках, а отчёт увидел свет только в 1938 году. Более того: Э. Томпсон писал отчёты о раскопках только по приказу спонсоров, и нет ни малейших свидетельств, что он был хоть как-то заинтересован в информировании общественности о своих действиях. Единственным исключением стала статья 1914 года для National Geographic Magazine. Кроме того, на протяжении многих лет в журналах The Atlantic Monthly, Century и Living Age увидели свет семь статей, посвящённых жизни коренных юкатанцев, выращиванию хенекена, изготовлению гамаков, божественному статусу Ле Плонжона у индейцев, и даже тропическим штормам^[44].

В сезон 1900 года во владения Томпсона явилась английская художница Адела Бретон, которая пробыла на руинах Чичен-Ицы чуть более пяти недель (до 1 апреля). Эдвард Герберт после её отъезда жаловался Ф. Патнэму, что это «крайне неприятная особа, …полная капризов, жалоб и предубеждений», и он с «ужасом» ожидает её возвращения на следующий год. Впрочем, сама Адела Бретон писала о Томпсоне и его супруге в превосходных тонах^[45].

Спонсор Боудич, не имея регулярной информации о деятельности Томпсона, направил в 1901 году на Юкатан молодого учёного Альфреда Тоззера^[46]. Его прибытие в Мериду случайно совпало с приобретением Томпсонами дома в городе и переездом семейства. Тоззер считал, что Эдвард богат, но убедился, что он неудачливый бизнесмен, и все его доходы поглощает асьенда Чичен. Впрочем, консул был сердечен и потратил много времени, чтобы снарядить выпускника Гарварда для работы в полевых условиях: помог в приобретении палатки, москитной сетки и прочего. В Чичен-Ицу Тоззер добирался с проводником, и обнаружил, что главное усадебное здание, названное Quinta Acadia, включает всего пять комнат: гостевую, кабинет, столовую, гостиную миссис Томпсон и мастерскую. Американца поразило устройство помещений: из-за влажной жары высота комнат составляла 20 футов (6,1 м), и спать приходилось в гамаках, полы выкладывали плиткой, а окна были забраны сеткой, но лишены стёкол. Дом стоял в тени кокосовых пальм, банановых и апельсиновых деревьев. Тоззер сообщал матери, что устроить сад в известковой бесплодной почве, заросшей колючим кустарником, удалось только «при помощи щедрого использования динамита». Шестеро детей Томпсона были двуязычными с самого раннего детства; для младших детей испанский язык был первым. До обеда Альфред занимался юкатекским языком с нанятым учителем Фелисиано Кордеро, а после полудня исследовал руины. Весьма негативные впечатления оставил правительственный комиссар Службы древностей Хосе Сьерра, который попытался прогнать дона Фелисиано, заменив его другим человеком. Впрочем, молодой энтузиаст Бенито больше нравился Тоззеру и занятия с ним приносили эффект^[47].

В феврале 1902 года на асьенду вновь прибыла Адела Бретон, намеревавшаяся снять цветные кальки с майяских фресок Храма Ягуаров. В переписке с матерью Тоззер описывал Аделу как «типичную английскую леди — старую деву», высокую, худую, но держащуюся прямо, как стрела, несмотря на сильную близорукость. Разговаривала она с типично викторианской выспренностью, и её выводили из себя любые мельчайшие раздражители; вдобавок, она постоянно страдала от приступов малярии и часто от мигреней. Мисс Бретон сопровождал проводник-индеец Пабло («невысокий, толстый, некрасивый мексиканец лет тридцати и очень заурядный, насколько можно судить»), который исполнял при ней роль няньки, повара и проводника-носильщика. Адела квартировала на территории асьенды в гостевой хижине, построенной в индейском стиле, куда приглашала Тоззера столоваться. В приватных разговорах А. Бретон обвиняла Томпсона в том, что он плохой археолог. Альфреда также приводили в ужас порядки на плантации, и он писал в дневнике, что «Юкатану нужна своя Бичер-Стоу», потому что положение пеонов ничем не отличалось от рабского на Старом Юге. Однажды он стал свидетелем, как «представитель Американской республики, стоящей на страже свободы», порол кнутом рабочего, обитавшего в хижине неподалёку^[47]. В свою очередь, Томпсону пришлось подавать официальный запрос от имени Госдепартамента в департамент древностей в Мехико, который запретил делать А. Бретон зарисовки. Есть основания полагать, что беспокойство Томпсона вызывал и её проводник Пабло Солорио, который по поручению Аделы начал производить какие-то раскопки, явно не заботясь запретами; американский консул в переписке прямо именовал его «шпионом»^[48].

По утверждению Р. Бранхауса, идею раскопать донные отложения Священного сенота подсказал Томпсону Альфред Модсли^[36]. Сам Томпсон в кулуарах XIII Международного конгресса американистов, проходившего в Нью-Йорке в 1902 году, заявлял, что план донных работ бы уже разработан и рассчитан^[50]. Сенот был связан широким мощёным проходом с центральной площадью и большой пирамидой Чичен-Ицы. Томпсон всецело доверял описаниям епископа де Ланда о богатых приношениях, погружаемых в воды сенота, но потребовалось почти десять лет, пока удалось начать донные работы. Причиной тому был острый финансовый кризис: к 1902 году Томпсон был должен Стивену Солсбери около 21 000 долларов (порядка 850 тысяч в ценах 2024 года) и за всё время, прошедшее от 1885 года, всего лишь три раза перечислял проценты за просроченные долговые платежи. Ещё в 1899 году асьенда Чичен была заложена за 15 000 песо под 8 % годовых дону Хуану Франсиско Молина Солису, учёному-историку и младшему брату юкатанского губернатора. К 1904 году долг достиг 20 тысяч песо, и платежи по нему не производились ни разу. При этом представитель Солсбери в Мериде выкупил долг у Молина Солиса за 9000 американских долларов, что удвоило долги Томпсона перед бывшим патроном. Эдвард Томпсон сначала предложил передать поместье под управление Солсбери, заявив, что на площади 23 квадратных миль (5957 га) силами 45 семейств пеонов, которыми он располагал, можно разводить скот и сахарный тростник. Когда это предложение было отвергнуто, консул запросил 2000 долларов, на которые предполагал соорудить 17-километровую узкоколейку из Цитаса до Писте. Материалы архива Солсбери показывают, что в 1902 году патрон окончательно прекратил поддержку Томпсона в любой форме^[51].

Приняв немедленное решение исследовать Священный сенот, Томпсон должен был выбрать беспроигрышную стратегию, которая позволила бы получить максимальную отдачу при минимизации затрат. Очевидным выходом было осушить сенот, однако при тогдашнем состоянии дорог и инфраструктуры доставить в городище паровую высокопроизводительную помпу или водоотливную турбину было невозможно, а режим ветров не позволял построить насос, который бы качали ветряки. В последнем случае Томпсон рассчитал, что объём удаляемой воды будет меньше, чем поступления из подземных водоносных слоёв. Дезире Шарне в 1882 году попытался применить в Чичен-Ице драгу, однако имевшееся у него оснащение не позволило прорваться сквозь массы полусгнивших ветвей и брёвен на поверхности придонного грунта. Третьим способом было погружение, однако к началу XX века ещё не было изобретено легководолазное оборудование, скафандры были громоздкими, а глубина сенота и мутность воды давали крайне ограниченный обзор. Томпсон решился приобрести землечерпательный снаряд самого большого размера, который только можно было отыскать на Юкатане, непременно с ручным приводом, который можно было бы укрепить на берегу сенота. Черпалка была оснащена ручным краном с десятиметровой стрелой из цельного бревна новоанглийского дуба; самозакрывающийся ковш был отлит из стали и весил вместе с механизмом тонну. Доставка снаряда из Мериды в Чичен затянулась на несколько месяцев, поскольку все детали пеонам пришлось тащить на себе в разобранном виде: ни один гружёный экипаж не был в состоянии одолеть 17-километровой тропы из Цитаса до асьенды. Когда всё было готово в сезон 1903 года, вспыхнула эпидемия жёлтой лихорадки. Начинать работы стало возможно лишь в марте 1904 года^[52].

В апреле 1904 года свидетелем работ стал А. Тоззер, сопровождаемый зоологом Леоном Коулом, который готовил в Гарвардском университете диссертацию и был глубоко равнодушен к культуре майя. Эван Олбрайт отмечал, что именно это делает переписку и дневник Коула бесценным источником, который позволяет сильно скорректировать легенду, созданную Томпсоном в его автобиографии. Консул-археолог утверждал, что одной из первых находок были два шарика копала, которые подожгли, чтобы убедиться, что это именно жертвенные благовония. Из дневника Коула следует, что через четыре дня после запуска крана Томпсон уехал в Прогресо заниматься своими консульскими делами, и находка копаловой смолы была совершена рабочими в отсутствие патрона. Вряд ли понадобилось жечь копал, так как Томпсон уже находил такие приношения на раскопках предыдущих десятилетий. Тоззер обратил внимание, что шарики копала были именно такой формы, какую им придают современные лакандоны. В автобиографии написано, как много дней пришлось поднимать сгнившие ветви, мусор, камни и пустой грунт, тогда как у Коула зафиксировано, что с первых же черпков со дна пошли человеческие кости и обломки керамики. Зоолог был поражён безалаберностью хозяина раскопок, но испытывал к нему симпатию за щедрость и гостеприимство. В честь Эдварда Коул назвал совку Otus choliba thompsoni^[53]. В одном из писем Коула Тоззеру упоминаются многочисленные нефритовые украшения, а также резной атлатль с человеческой маской, покрытой позолотой — первое золото, найденное на раскопках в Юкатане. Маску сняли, чтобы её не увидела Адела Бретон, выполнившая первую зарисовку оружия. Тоззер немедленно устремился на раскопки, и утверждал, что чуть не утонул в грязи. Томпсон явно спешил: он был совершенно уверен, что как только мексиканские власти узнают о его успехе, они немедленно остановят работы. Тоззер передавал слухи, что хозяин асьенды увёз в Прогресо ящик с ценными находками, которые предстояло вывезти из страны^[54]. В мае 1904 года инспектор древностей Юкатана Сантьяго Болио подавал в судебном порядке иск к Томпсону о незаконных раскопках и вывозе культурных ценностей, но затем его отозвал после того, как консул официально пригласил его побывать на раскопках^[55][50].

В сезон 1905 года Тоззер сообщал родным, что из сенота извлечено «бесчисленное количество» нефритов, а также золотые изделия — колокольчики, чаши, блюда и фигурки. Находки почти мгновенно вернули энтузиазм спонсоров — Боудича и Солсбери, — которые компенсировали 2850 долларов расходов на установку грунточерпалки и стали выплачивать ежегодное пособие семье Томпсона в размере 1999 долларов 99 центов. Тоззер докладывал, что деньги были немедленно пущены на улучшение хозяйства: в асьенде появился водопровод, душевая и фонтан, питаемые от двух ветряков, накачивавших воду в резервуар на крыше. Водопровод позволил расширить усадебный сад. Нашлись средства на то, чтобы привести в порядок хижины пеонов и даже отреставрировать церковь, расположенную близ усадьбы, и нанять священника из Вальядолида, который её освятил и периодически приезжал служить мессы. Тоззеру, однако, казалось, что это «затишье перед бурей», и он ожидал резкой реакции от властей из Мехико, когда им доложат о находках. Предыдущая инспекция Службы древностей и Национального музея Мехико побывала в Чичен-Ице в самом начале 1904 года — буквально за пару месяцев до начала донных работ, и вывезла с большой площадки для игры в мяч несколько скульптур, которые откопал в 1880-е годы Ле Плонжон и заново нашла Адела Бретон. Для вывоза нефритовых украшений Томпсон задействовал Тоззера, который в мае 1905 года выехал в Мехико через Веракрус и не должен был подвергаться таможенному досмотру в Прогресо. Нефритовые украшения были зашиты в подкладку его жилета, а также положены в сигарные коробки в чемодане. После успешной поездки в Мехико, Тоззер сел на пароход до Гаваны и Нью-Йорка. Во время промежуточной стоянки в Прогресо Томпсон и квартирная хозяйка из Мериды миссис Джеймс (её муж был монополистом поставки американских товаров широкого потребления на Юкатане) передали ему чемодан, где находились золотые изделия, вновь не привлекший внимания таможенников, так как американец возвращался из Веракруса^[56]. В официозном Foreign Service Journal ещё в 1968 году утверждалось, что Томпсон пересылал свои находки в США дипломатической почтой^[13]. Мексиканский историк Гильермо Паласиос в статье 2017 года утверждал, что потворство властей Мексики фактической контрабанде объяснялось так называемой «политикой добрососедства» слабого (Мексика) и сильнейшего (Соединённые Штаты) государств, существовавшей в начале XX века^[50].

В августе 1905 года Э. Томпсон запросил в Госдепартаменте отпуск, намереваясь посетить октябрьское заседание Американского антикварного общества и доложить об эпохальных находках. Сообщения епископа Диего де Ланда о ритуалах и жертвоприношениях древних майя полностью подтвердились. В день, когда Томпсон собирался отплыть из Прогресо, он получил письмо аудиторской службы Госдепартамента, где ему ставили на вид непредоставление квитанций, отчётов и иных документов. В своём ответе консул жаловался на нечеловеческие условия работы: из-за пожаров и наводнений в отчётный период консульство трижды переезжало, архив несколько раз полностью погибал, а попытка восстановить его привела к заболеванию глаз, потребовавшему дорогостоящего лечения. Как отмечал Э. Олбрайт, в предыдущее десятилетие подобный ответ заставлял начальство закрывать глаза на нерадение консульского работника. Между тем оказывалось, что в 1903—1905 годах Томпсон почти не появлялся на службе, ответы на запросы из Вашингтона не отправлялись месяцами, тогда как консулу исправно перечисляли зарплату (2000 долларов в год), кроме того, ему полагался процент от валового консульского сбора, к взиманию которого также были большие вопросы. Причиной внимания, вероятно, стала жалоба кожевенной фирмы Айзека Кьюби из Нью-Йорка, который занимался закупкой сырья из асьенд на Юкатане, и обвинял Томпсона в пренебрежении своим обязанностями из-за археологических исследований. Выяснилось, что консульский работник вымогал 10 долларов — значительную по тем временам сумму — за досмотр упакованных кож. Томпсон выдвинул против Кьюби встречное обвинение, заявляя, что предприниматель отказывался растаможивать шкуры и проходить медицинский контроль, хотя в Кампече свирепствовала сибирская язва, уничтожавшая целые стада. Научные исследования он ставил себе в заслугу, особенно напирая на большую статью в National Geographic Journal, посвящённую производству хенекена (статья так и не вышла). Впрочем, уже было понятно, что дипломатической карьере Томпсона подходит конец: он уже более 15 лет находился на одном и том же месте. Президент Рузвельт в своём декабрьском адресе Конгрессу 1904 года настаивал, что консульские работники должны быть профессионалами, владеющими языками страны, где работают, и за твёрдое жалованье подвергаться ротации, не слишком задерживаясь на одном месте^[57].

В профессиональном сообществе археологов Эдварда Томпсона принимали с большим энтузиазмом, он сделался членом Гарвардского клуба антропологов, где познакомился с молодым докторантом Сильванусом Морли, который желал провести свою практику в Чичен-Ице. После возвращения на Юкатан начались неприятности: в декабре 1905 года скончался С. Солсбери; его душеприказчик Лаймен Илай сообщил, что долг Томпсона в 20 тысяч долларов не списывался и подлежит немедленному возврату. Эдвард Томпсон написал Илаю, что извлёк из сенота образцы оружия майя, ранее известного только по описаниям, скелеты принесённых в жертву дев, множество золотых изделий. Значительная часть этого уже поступила в Музей Пибоди, и примерная стоимость данных объектов, принимая во внимание их историческую и музейную ценность, намного превышает сумму долга и стоимость работ. Поэтому сумму долга следует аннулировать и вернуть закладную на асьенду Чичен владельцу. Томпсон даже заявил, что покойный Солсбери обещал ему после окончания срока выслуги в Госдепартаменте в 1908 году предоставить оплачиваемое место в одном из научных институтов США. В конечном итоге Лаймен Илай согласился с аргументами Томпсона и аннулировал долговые обязательства^[58].

В 1906 году на раскопках появился предприниматель, изобретатель и писатель Теодор Артур Уиллард^[59]. Во время их первого обеда Томпсон извлёк из кисета золотое кольцо и предложил его примерить. Кольцо подошло идеально, и Эдвард позволил Теодору носить его, пока он находился в Чичен-Ице. Далее Уиллард заказал у ювелира в Мериде точную копию, и в конце концов возникла путаница: ни он, ни Томпсон не помнили, какое из изделий оригинальное. В конце концов Томпсон потряс их в стаканчике и выпавшее первым счёл копией. Уиллард носил кольцо до конца жизни, так и не узнав, является ли владельцем оригинала или копии. Именно пребывание в асьенде Чичен заразило Уилларда страстью к писательству в жанре «затерянные миры», и он выпустил две приключенческих книги, а также беллетризированную биографию Томпсона. По какой-то причине Теодор был склонен замалчивать свои достижения, хотя был намного успешнее консула: с 1902 года Уиллард являлся владельцем процветающей фирмы по производству аккумуляторных батарей для автопромышленности и батареек для ручных фонарей. До Чичен-Ицы добрался и Сильванус Морли, дружба которого с Томпсоном продолжалась до самого конца жизни Эдварда Герберта. Морли («Вэй», как его называли друзья и коллеги) не застал на асьенде хозяина, но быстро поладил с дочерьми. Далее они быстро нашли общий язык и с Томпсоном, и Морли выловил грейфером рукоятку жертвенного кинжала в виде переплетённых змей. Кремнёвый клинок был найден ранее, и Морли скрепил их. Как ранее Тоззера, Сильвануса Морли также задействовали в контрабанде обнаруженных археологических ценностей^[60]. В том же 1906 году на раскопках побывал министр народного просвещения Хусто Сьерра-Мендес с большой свитой из 27 человек, с участием инспектора древностей Леопольдо Бартреса и директора Национального музея Альфредо Чаверо. В делегацию входил австрийский фотограф Теоберт Малер, всеми силами пытавшийся «открыть глаза» начальству на деятельность американца, но результаты так и не воспоследовали^[55][50].

В 1908 году в Госдепартаменте всерьёз занялись вопросом увольнения Томпсона с поста консула. Как отмечал Гильермо Паласиос, консульство в Мериде и Прогресо, которое в 1880—1890-е годы не имело особого значения, превращалось в форпост большого бизнеса. Даже в собственном отчёте Томпсона говорилось, что из-за сизалевого бума оборот американских фирм, подотчётных его консульству, достиг 15 миллионов американских долларов^[50]. Несмотря на противодействия Боудича и сенатора Генри Кэбота Лоджа, в Прогресо отправили агента Мёрфи для проверки деятельности Томпсона. Проверка ожидаемо показала полную неразбериху и отсутствие консула на рабочем месте, но поскольку приближались президентские выборы, Эдвард отделался выговором. Впрочем, уже не оставалось сомнений, что новая администрация отправит его в отставку. В переписке с друзьями консул жаловался, что его юкатанские недруги — влиятельный клан, монопольно владевший железной дорогой, лоббировали назначение на место Томпсона юкатанского уроженца Николаса Эскаланте — натурализованного гражданина США. В том же 1908 году попечительский совет Музея Пибоди счёл, что в собрании достаточно находок из Священного сенота и закрыл финансирование раскопок. Томпсону поручили сделать слепки нескольких скульптур и притолок с иероглифическими надписями, сумма за которые во много раз уступала цене за артефакты из сенота. В этих условиях Эдвард отправился в Новую Англию искать новых спонсоров, объявив, что ему требуется не менее 4000 долларов для продолжения донных работ. Логика была такова: грейфер был слишком грубым орудием, которое повреждало находки; в иле наверняка оставалось множество мелких украшений, которых может подобрать только человек. Предстояло купить водолазный скафандр и совершить погружение. Личностью юкатанского кладоискателя заинтересовался бостонский юрист Уолтер Остин. Во время приватной беседы, Томпсон снизил свои запросы до 2800 долларов и предложил для улучшения отношений майяское ожерелье из золота и нефритов, извлечённое из Священного сенота. По словам Эдварда, существовало всего два подобных изделия, принадлежавших его дочерям^[61]. Проект погружения Томпсон обсуждал с Боудичем и Солсбери в конце 1904 года, но только на средства Остина удалось купить скафандр и помпу. В Бостоне Томпсон нанял профессионального водолаза Эфраима Найкерсона, научился обращаться с оборудованием и правильно дышать, а также обучил ассистента. Хотя начальство Музея Пибоди распорядилось продать кран, Томпсон отказался это делать, ссылаясь на рецессию и невозможность продать снаряд на месте за справедливую цену. По контракту с Остином, если стоимость находок превысит 1500 долларов, треть ценностей полагалась спонсору, кроме того, археолог мог оставить себе любую керамику и битые нефритовые изделия. Предварительно Остину доставили шесть золотых колокольчиков, две золотые фигурки, две золотые маски, а также разнообразные амулеты^[62][50].

Планируя работы на 1909 год, Э. Томпсон запросил в Госдепартаменте очередной отпуск. В июне отпуск был предоставлен с уведомлением, что археолог освобождён от должности консула США и должен передать дела своему преемнику в августе^[50].

Ассистентом Томпсона стал греческий ныряльщик Николаос, который приехал на Косумель, где в то время стали активно добывать губок. Профессиональный водолаз забраковал купленное в Бостоне оборудование, сообщив, что оно может отказать на глубине, и пришлось брать новые скафандры и помпы на Косумеле. Также удалось доставить в сенот понтон, на котором разместили лебёдку и воздушную помпу. Николаос когда-то занимался охотой на древности на дне Эгейского моря, но был сильно недоволен условиями в Священном сеноте. Он сообщил, что воды мутные, видимость почти отсутствует, а дно завалено пнями, ветвями и топляками. Тогда Томпсон предложил погружаться вдвоём и руководить прямо из колодца нацеливанием грейфера, с помощью которого расчистить перспективный участок дна. Николаос решил, что американец «вконец спятил». По расчётам самого Томпсона, участок чистой воды в сеноте достигал по вертикали 11 м, а слой ила, пронизанный древностями и мусором, составлял около 9 м. Самый верхний слой воды был желтоватым, далее зеленел, а на самом дне видимость отсутствовала, и были бесполезны электрические фонари, так как слой воды переходил в мутную жижу. Николаос и Эдвард не видели друг друга, и вынуждены были переговариваться, соприкасаясь шлемными иллюминаторами. Кое-как удалось вытащить на поверхность самые крупные валуны и брёвна^[63]. Первое же погружение дало улов мелких медных, золотых и нефритовых изделий — подвесок, бляшек, колокольчиков. Плохая видимость и низкая температура воды приводила к тому, что оба ныряльщика не могли находится в сеноте более двух часов. Далее Томпсон получил серьёзную травму: попытавшись рассмотреть какой-то объект, он забыл стравить воздух (кнопкой в шлеме) и всплыл, ударившись головой о дно понтона. Результатом было повреждение барабанных перепонок от слишком серьёзного перепада давления, и глухота на всю оставшуюся жизнь^[64][65].

Николаос и Эдвард подняли со дна настоящий золотой клад — маски, амулеты, наконечники стрел и многое другое. Томпсон оценил находки по весу золота в 15 000 долларов: более 100 золотых предметов, 30 резных нефритов, 15 артефактов из меди. Томпсон заявил, что Остин уже получил предметы примерно на такую же сумму, теперь предстояло аккуратно найти покупателя и не продешевить. Далее консул заявил, что на будущий год потребуется инвестиция в паровой земснаряд, который очистит дно, а далее можно будет установить металлическую лестницу для ныряльщиков. В переписке с Остином Томпсон умолчал, что Музей Пибоди предложил возобновить финансирование раскопок на 1909 год. Впрочем, довольно быстро оказалось, что расходы не окупаются находками: паровая техника грозила обвалить непрочные берега сенота, Николаос уволился, а одиночные погружения Томпсона были слишком опасны и не приносили доходов. Пришлось вернуться к проверенному грейферу. В 1910—1911 годах Уолтер Остин давил на Томпсона и требовал вернуть свои вложения, Эдвард отвечал, что рассчитывает продать коллекцию Музею Пибоди за 6000 долларов и в конце концов пригласил партнёра в Чичен-Ицу. Визит Остина начался в январе 1911 года: Томпсон не мог встретить его в Прогресо, но проводники показали американцу руины Ушмаля и Мериду. Адвокат стал свидетелем, как работают с краном и участвовал в разборе поднятого со дна материала. Далее начались неприятности: начиналась Мексиканская революция, поэтому Остин быстро уехал в США. Когда он осведомился в Музее Пибоди о продаже коллекции, ему было заявлено, что этнографический отдел осуществляет ответственное хранение древностей из Чичен-Ицы, за что Томпсону перечислено 500 долларов. Адвокат устроил скандал и выбил из попечительского совета 3000 долларов, после чего навсегда распрощался с археологией^[66]. Нефритовое ожерелье осталось у супруги Остина — Мэри; кроме того, несколько нефритовых изделий утаили пеоны Томпсона, у которых их приобрёл Т. Малер^[67].

В 1911 году Эдвард Герберт Томпсон оказался не у дел. Он никогда публично не признавался, что был уволен из Госдепартамента, обыкновенно утверждая, что ушёл в отставку ради археологического проекта в Чичен-Ице. На самом деле его карьера археолога также подошла к концу: прежние спонсоры поссорились с ним или умерли, а новым стандартам науки о древностях Томпсон уже не соответствовал. Когда Американский музей естественной истории заказал Томпсону целлюлозные слепки рельефов Храма Ягуаров, в газетах Мериды разразился скандал, раздутый Теобертом Малером, обвинившим американца в повреждении здания (Малер дважды запускал газетные кампании в Мериде — в 1911 и 1914 годах^[68]). Потребовалось несколько недель, чтобы возобновить работу, в результате чего Томпсон понёс материальные и репутационные потери, а также не успел покинуть Юкатан до начала сезона дождей. Далее Эдвард предложил проект на 3600 долларов Смитсоновскому институту, по изготовлению слепков с надписей и скульптур нераскопанной части Чичена, но получил отказ. Дальше Томпсон обратился к федеральным властям Мексики, причём его послание Э. Олбрайт назвал «хуцпой»: бывший консул предложил возместить его расходы на раскопки Священного сенота, делая упор на то, что де Ланда описывал, что на дне могут оказаться каменные скульптуры большой художественной ценности. Ему тоже вежливо отказали, приложив к письму оттиск закона об охране древностей. Единственным активом оставалась асьенда, которую было необходимо превратить в доходное предприятие. На ферме пасся скот, которого, по словам Томпсона, было около 300 голов, отличавшихся выносливостью и высоким ростом. Эдварда также интересовали лесозаготовки и выращивание хенекена. Томпсон предложил международной монополии International Harvester партнёрство, предоставляя 5000 акров земли за 75 000 долларов золотом, но не получил даже ответа. Последней оставшейся возможностью было превращение руин Чичен-Ицы в туристический объект^[69]. В результате в 1914 году в журнале National Geographic вышла большая оригинальная статья Томпсона «Дом позабытой расы», иллюстрированная 14-ю фотографиями на целую страницу. Здесь были представлены главные археологические памятники, включая большую пирамиду, площадку для игры в мяч, обсерваторию и Священный сенот, но ни разу не упоминалось, что владельцем городища является сам Томпсон. Упоминалась и легенда де Ланда о жертвоприношениях, но не говорилось о находках в сеноте^[70].

Параллельно 15 января 1914 года Совет Института Карнеги одобрил многолетний проект стационарной археологической экспедиции в Чичен-Ице, начальником которого был назначен Сильванус Морли^[71]. Продолжавшаяся уже третий год мексиканская революция почти не ощущалась на Юкатане. 21 апреля началась американская оккупация Веракруса, вызвавшая резкие выступления в Мериде. Консул Уилбур Грейси распорядился эвакуироваться всем американским гражданам, по официальным данным, в Мериде остались только учительница музыки мисс Келлог, и экс-консул Томпсон. Его семья, включая жену, перебралась в Соединённые Штаты, дольше всего оставался старший сын Эдвард Джосайя, помогавший на асьенде^[72]. В 1915 году Эдварду-старшему всё-таки пришлось бежать через Эль-Кайо, где он погрузился на шхуну и с большим трудом добрался до Вашингтона. Томпсона принял госсекретарь Брайан и сенатор Лодж, и он дал интервью газете Washington Star, где прозрачно намекал на американский протекторат над Юкатаном^[73]. Вскоре он вернулся обратно: в автобиографии Томпсон утверждал, что получил задание Госдепартамента, то есть работал разведчиком, но об этом нет никаких сведений. Главным образом он пытался воспрепятствовать утрате своих владений: социалисты захватили земли, которыми Томпсон владел около селения Шкатун. Когда 18 октября 1918 года американец попытался выселить захватчиков, едва не случилась резня. Непосредственно в окрестностях Чичен-Ицы поддерживалась власть Мериды, но вскоре и в селениях Писте и Цитас начались поджоги домов и кражи скота. К 1920 году Томпсон в судебном порядке подтвердил своё право собственности и право взыскивать с арендаторов и археологов плату за пользование своими землями. Впрочем, по большей части он жил в городе, доверяя управляющему Хуану Ольяльде. 17 апреля, воспользовавшись отсутствием Хуана на асьенде, отряд социалистов похитил имевшееся в доме оружие; через пару недель произошла первая перестрелка. 18 мая была совершена попытка похищения 18-летней дочери управляющего, а сам Ольяльде срочно перевёз заболевшую жену к родственникам. 22 мая он застал дымящиеся руины: асьенда была подожжена, в огне погибли библиотека и архив Томпсона, а также его домашний музей, в котором было множество предметов из Священного сенота^[74]. В переписке Томпсон иронически упоминал, что Сильванус Морли переживал от возможности утратить Чичен-Ицу едва ли не больше самого хозяина асьенды^[75].

В 1923 году руководство Института Карнеги подтвердило стационарный проект Морли в Чичен-Ице и достигло соглашения с правительством Мексики. Новый директор Института — палеонтолог Джон Мерриам — изъявил желание осмотреть фронт работ, в этом его поддержал инициатор археологического направления в Карнеги Уильям Парсонс. В сопровождении Морли они приехали в Мериду 7 февраля 1923 года и были благожелательно встречены местными чиновниками, которые рассчитывали через американцев укрепить свои позиции в Мехико^[76]. Морли поддержал даже новый губернатор Юкатана — социалист Фелипе Карильо. На поверку Карильо оказался креольским аристократом, который увлекался бейсболом и мог общаться с Морли на темы майя на профессиональном уровне^[77]. Мерриам и Парсонс рассматривали Мериду как место отдыха и даже задержались на несколько дней против оговорённых сроков^[78], на их приём (в сопровождении губернатора) Томпсон потратил 7000 долларов, значительная часть которых ушла на создание шоссейной дороги до Цитаса^[79]. Морли активно давал интервью мексиканским и американским газетам, напирая на общемировое значение цивилизации майя, и то, что Институт Карнеги не будет вывозить культурных ценностей. Договор о концессии был подписан 6 июля 1923 года^[80]. 15 июля 1923 года губернатор Карильо торжественно открыл автобусный маршрут до Чичен-Ицы, пригодный для доставки туристов^[81].

В поездке руководство Института Карнеги и губернатора сопровождала калифорнийская журналистка Альма Рид, у которой с Карильо вспыхнул роман. После прибытия в Гавану Альма Рид телеграфировала в редакцию The New York Times о раскопках Томпсона в Священном сеноте. Далее она наведалась в Музей Пибоди в сопровождении бывшего члена мексиканского парламента Роберто Касас Алатристе, который находился в Вашингтоне с мексиканской делегацией по урегулированию национального долга. В музее они увидели драгоценности из золота и нефрита, которые хранились в стеклянных витринах, полностью подтверждая рассказы самого Томпсона. Итогом стала обширная статья в воскресном приложении к «Нью-Йорк Таймс», которая содержала реверансы в адрес первооткрывателя сокровищ майя, но в итоге спровоцировала международный скандал с требованием компенсаций и возврата артефактов. Морли, который всё ещё находился в Мексике, опасался срыва своего проекта и обратился к федеральному инспектору доколумбовых древностей Хосе Рейгадасу и Вернису, который заверил его, что это два разных дела. Ситуация осложнялась тем, что сам С. Морли не только участвовал в раскопках Томпсона, но и помог вывезти в Музей Пибоди кремнёвый нож со змеиной рукоятью. Этот случай был воспроизведён в статье А. Рид по рассказу «дона Эдуардо [Томпсона]», где имя Морли не упоминалось. Наконец, мексиканское правительство подписало десятилетнее разрешение на работы в Чичен-Ице, но дело о Священном сеноте на этом не остановилось^[82].

За день до начала раскопочного сезона в Мериде произошло восстание, в ходе которого был убит губернатор Карильо. Тем не менее силами археолога Эрла Морриса 18 мая 1924 года проект стартовал. Начинать пришлось с обустройства асьенды Эдварда Томпсона: нанятые пеоны и рабочие из Мериды привели в порядок дом и церковь Сан-Исидоро, сохранившаяся колокольня которой отмечала начало и конец утренних работ и сиесту. В ризнице оборудовали фотолабораторию, поставили бензиновый генератор и водяной насос. Специалисты жили в усадебном доме, рабочие — в двух каменных бараках под соломенной крышей. Постройки обсадили апельсиновыми деревьями, дававшими тень. Для домашних работ наняли местных индейцев (бессменным десятником оставался Ольяльде), но после ряда скандалов, наняли управляющего-китайца и повара-корейца. За аренду асьенды Томпсона Институт Карнеги выплачивал 1200 долларов в год, но вскоре вскрылись просрочки по налогам, на погашение которых было ассигновано ещё 400 долларов^[83][84].

Томпсон, которому вечно не хватало средств, охотно давал интервью о своих находках двадцатилетней давности, а Альма Рид (которая планировала выйти замуж за Карильо) фактически стала его пресс-агентом и организовала несколько публикаций. Несколько статей в разных изданиях поместил и Дрю Пирсон, известный в Америке того времени колумнист. Объявился и Теодор Уиллард, который по собственным воспоминаниям и материалам переписки с Томпсоном выпустил в 1926 году книгу «Город священного колодца», богато иллюстрированную 72 фотографиями и штриховой графикой. Нет никакой ясности, в какой степени Томпсон участвовал в написании книги: Уиллард именовал его «компаньоном и соавтором», хотя многие подробности были приукрашены по требованию отдела по маркетингу и редактора издательства. Герою книги сослужили дурную службу романтизированные описания найденных сокровищ. Несколько страниц подряд были заполнены назойливыми описаниями «бесценных» украшений из золота, чуть ли не миллионной стоимости, хотя на самом деле значительная часть металлических изделий из Священного сенота были медными и покрытыми тонким слоем золота с внешней стороны, так что их стоимость с точки зрения материала едва ли превышала несколько тысяч долларов своего времени. Уиллард отправил экземпляры книги Томпсону и майянисту из Мериды Хуану Мартинесу Эрнандесу — оба обозначались и в списке благодарностей в книге. Эрнандес напечатал в газете Diario de Yucatán рецензию с перепечаткой иллюстраций. Спустя три недели последовал запрос от министра народного просвещения Хосе Мануэля Пюиж-Козаранса, который требовал официального расследования казуса Томпсона и, в случае подтверждения ограбления Священного сенота, принятия правительственных мер к возвращению ценностей в Мексику^[85].

1 октября 1926 года судья Кастильо Рохас вынес постановление о конфискации асьенды Чичен вместе с руинами древнего города Чичен-Ицы. Томпсон утратил права на недвижимость, которой владел в течение тридцати пяти лет^[86]. Впрочем, Р. Бранхаус отмечал, что из-за начавшегося проекта Института Карнеги конфискация физически так и не осуществилась; более того, компенсация в 1200 долларов продолжала поступать^[87]. Эван Олбрайт пришёл к выводу, что эскалация конфликта по линии «Томпсон — федеральное правительство Мексики» началась из-за того, что в мае 1925 года отягощённый долгами американец подал иск в сумме 350 000 песо по обвинению в потакании властей в поджоге его асьенды в 1921 году. Также он объявил, что поджог был санкционирован социалистическим правительством штата Юкатан и вызвал свидетелей, в том числе своего управляющего Хуана Ольяльде. В деле фигурировало и семейство Тун, которое было причастно к поджогу, и чьи показания были подшиты к делу о расследовании незаконных раскопок самого Томпсона. Сумма иска к Томпсону превышала 1 миллион песо. 29 ноября 1926 года Эдвард Томпсон выписал доверенность юристу Хосе Касаресу Мартинесу де Арредондо на ведение его дела против федеральных властей. Редакция газеты The Boston Globe взяла у Томпсона интервью, в котором он сообщил, что сейчас так же беден, как и сорок лет назад, когда впервые высадился на Юкатане, но решительно ни о чём не жалеет, ибо принёс своё состояние (как он дословно выразился, «субстанцию») в жертву на алтарь науки^[88][89].

Неприятности с мексиканским правосудием не оставляли Томпсона до конца его жизни, более он не мог побывать в Мексике, так как было выписано постановление на его арест. В свою очередь, федеральные власти Мексики неоднократно подчёркивали, что миссии Института Карнеги ничего не угрожает. 10 марта 1928 года прошла торжественная церемония передачи мексиканской службе древностей полностью раскопанного и законсервированного Храма Ягуаров^[90]. В 1929—1930 годах проект Морли был поставлен под угрозу: служба древностей уличила Томаса Ганна в незаконном вывозе древних нефритовых изделий, и руководство Института Карнеги могло пересмотреть бюджет экспедиции. В 1930 году на раскопки прибыл Альфред Тоззер, куратор Музея Пибоди, который был в высшей степени заинтересован в продолжении проекта: из-за судебных разбирательств с Томпсоном, Тоззер не мог опубликовать свою двухтомную работу о Священном сеноте (она вышла через много лет после смерти учёного)^[91]. В 1931 году на раскопки вернулся Т. Уиллард, но из-за казуса с Томпсоном, он квартировал в лагере мексиканских археологов, которые восстанавливали большую площадку для игры в мяч и Верхний Храм Ягуаров. Уиллард и его мексиканский коллега Мартинес Канон пришли к выводу, что величайшая из пирамид Чичен-Ицы построена обычным для майя способом — в процессе обновления прежняя постройка закрывалась более высоким и богато украшенным сооружением. В конце мая 1931 года сенсацию раздули на страницах газеты Diario de Yucatán, а затем и в американской прессе. Уилларду пришлось срочно уехать в Мехико, так как по закону иностранцам не разрешалось присутствовать на государственных раскопках мексиканского правительства и использовать информацию об их результатах. Инспектор древностей Хуан Мартинес Эрнандес попутно предупредил и Томпсона, что его ждут крупные неприятности, если он попытается читать лекции о своих открытиях. Уиллард был объявлен его пособником, и его стали оттеснять от археологических работ^[92]. В 1935 году инспектором назначили Мануэля Сирероля Сансореса, который ранее занимал пост секретаря юкатанского губернатора, и в 1936 году небольшая мексиканская раскопочная команда открыла в одном из малых храмов каменный трон в форме ягуара, который Сильванус Морли объявил «самым выдающимся из археологических объектов, когда-либо найденных в Новом Свете». В прессе даже муссировались слухи, что некто предложил правительству миллион долларов за этот трон, но получил отказ^[93].

Состояние Томпсона — и материальное, и физическое — непрерывно ухудшалось все эти годы. Роберт Бранхаус утверждал, что основным источником жизни для Томпсона была компенсация в 1200 долларов в год, выплачиваемая Институтом Карнеги за работы на территории, находящейся в его собственности. В 1931 году мексиканское правительство приняло закон о компенсациях гражданам США, пострадавшим во время революции, однако судебные разбирательства в отношении Томпсона не завершались. В 1932 году он опубликовал автобиографическую книгу «Народ змеи», которая неожиданно стала хорошо продаваться (разошлось около 80 000 экземпляров), что позволило Эдварду с Генриеттой переехать в Плейнфилд, в штате Нью-Джерси. В том же году он каким-то образом продал два гектара земли пионеру туристического бизнеса на Юкатане — Фернандо Барбачано Пеону. В переписке с Уиллардом 1934 года упоминалось, что Томпсон с женой и дочерью Эбби отправился путешествовать по США, и они побывали в Оклахоме. К тому времени он выдал замуж старшую дочь Элис и утверждал, что «постиг искусство ничегонеделанья», а также радовался, что «перестал доставлять неприятности своим друзьям», хотя и не мог расплатиться с долгами. Самая младшая из дочерей Эбби так и осталась незамужней, ухаживая за стареющими родителями. Томпсон жаловался на сильные боли в ноге, которые умерялись лишь приступами онемения, мешавшими ходить, — следствие давних ранений во время раскопок. Жена Томпсона также практически превратилась в инвалида. В декабре 1934 года произошла трагедия: 40-летняя Эбби получила сильные ожоги, когда при разжигании печки вспыхнула её одежда. Она скончалась от последствий ожогов; отец похоронил её в Оклахоме и пережил Эбби всего на пять месяцев^[94][95]. Томпсон вернулся в дом своего сына Эдварда Дж. Томпсона в Плейнфилд, где и скончался 11 мая 1935 года^[96].

Судебные разбирательства в отношении покойного Томпсона и его наследников тянулись в Мексике до 1942 года. В конце концов обвинение в утаивании и контрабанде сокровищ на сумму 1 036 410 песо было снято, и Томпсонам по суду вернули права на здание асьенды, надворные постройки и приусадебный участок. В судебном постановлении от 27 мая 1942 года общая стоимость томпсоновских активов была указана в 36 410 мексиканских долларов. Асьенду из-за огромных судебных издержек удалось продать Фернандо Барбачано Пеону^[97][98]. Общая сумма сделки составила 10 000 долларов, разделённых на пятерых. Дочь Томпсона Маргарет в интервью 1960-х годов вспоминала, что семейство было отягощено долгами своего отца, и две тысячи долларов на каждого в 1940-е годы составляли весьма солидную сумму^[99].

Эдвард Томпсон не получил широкого признания как археолог, а его известность более была связана со скандальной историей о сокровищах Священного сенота. После его кончины некрологи были немногочисленными. Клэренс Бригем, авторитетный член Американского антикварного общества, также полагал открытие Священного сенота высшим достижением его жизни; о прочей его деятельности сдержанно сказано, что Томпсон постоянно пополнял коллекции Музея Пибоди и передал Гарвардской университетской библиотеке фотографии археологических памятников^[100]. Американский майянист Альфред Тоззер ещё в 1902 году в письме матери откровенно заявил, что городищу Чичен-Ицы очень не повезло с исследователями. Англичанка Адела Бретон была художницей и «немного археологом», тогда как деятельность консула Томпсона является «полунаучной» и «касается понемножку всего». «В этом его главная проблема: он не задерживается на одном месте, а порхает туда-сюда, выкапывая одну яму здесь, другую там». Антрополог Фредерик Старр (Чикагский университет), побывав в асьенде Чичен в 1901 году, счёл, что планы Томпсона на создание стационарного научного центра весьма реалистичны, «Он действительно много сделал и сделал это очень хорошо…» Однофамилец американца Эрик Томпсон в первом варианте предисловия к публикации «Гробницы верховного жреца» весьма сурово осудил взгляды Эдварда Томпсона на божество Кукулькан, ибо Эдвард Томпсон считал его пришельцем из-за океана и игнорировал мифы, что Кукулькан затем вернулся в Центральную Мексику. Эрик Томпсон также поместил шуточное английское стихотворение про мистера Плинсолла, который научил окружающих, «где провести черту». Однако данный пассаж был удалён редактором^[101]. В опубликованном тексте содержалось более дипломатичное выражение, что «Эдвард Томпсон принадлежал старой школе, которая довольствовалась отождествлением археологии и истории». Ранее, в переписке 1929 года Эрик Томпсон прямо заявлял, что находки в Священном сеноте не имеют никакого научного значения^[102].

Далее отношение изменилось. Археолог Роберт Бранхаус подчёркивал факт, что Эдвард Томпсон отличался от других исследователей-самоучек своего поколения. Круг его интересов и личностные особенности сложились чрезвычайно рано, рано проявилась и склонность к этнографическим и археологическим исследованиям. Не будучи связан научными институтами или какими-либо теориями, Томпсон следовал своей интуиции и здравому смыслу, рано осознав, что стационарная экспедиция в стране, где он будет постоянным резидентом, вызовет доверие местных жителей и принесёт значительные результаты^[5]. Его исследовательские проекты, фактически, диктовались личным любопытством, а квалификации хватало на точные обмеры построек и их фотографирование. Раскопки он также проводил спорадически и не понимал значимости комплексного изучения какого-либо отдельного объекта. В то же время, осознавая пределы своей компетентности, Э. Томпсон вообще отказался от всякого теоретизирования, особенно по вопросам происхождения культуры майя и возможности доиспанских контактов Старого и Нового света. Впрочем, Р. Бранхаус утверждал, что тайное увлечение Атлантидой Томпсон сохранял до глубокой старости, о чём писал и в автобиографии. Раскопки Священного сенота должны рассматриваться как следствие его романтизма и сочетание «конструктивного воображения и практичности янки»^[103]. Брайан Фейган полагал, что Томпсон являлся эталонным типом «пионера археологии» — упорный самоучка, работавший в одиночестве^[104]. Научный журналист К. В. Керам называл Томпсона «Шлиманом Юкатана», так как сенсационное открытие сокровищ стало возможным благодаря истовой веры американца в сообщения Диего де Ланда, подобно тому, как Шлиман фанатически придерживался теории истинности сведений из «Илиады», когда нашёл «Клад Приама». Упорство и настойчивость Томпсона Керам сравнивал с деятельностью Флиндерса Питри в Египте. В отличие от Питри или Шампольона, Томпсон рано отказался от теоретизирования, переключившись на исследования конкретных памятников^[105]. Чешский этнограф и журналист Милослав Стингл сравнивал жизненный и научный путь Томпсона с Джоном Стефенсом, для которого дипломатическая служба и покупка асьенды, в недрах которой находился древний город, стал основным методом реализации как учёного. Оба были сравнительно нерадивы к своим консульским обязанностям^[106].

Популяризатор антропологии Дональд Маквикер определял Эдварда Томпсона как «старейшину археологии майя», пионера комплексного исследования городища Чичен-Ицы. Масштабы его исследований хронически недооцениваются, особенно из-за того, что отчёты о его раскопках «Старого Чичена» и, в частности, «Храма Скрижалей» так и не были опубликованы. Томпсон на практике овладел самыми совершенными на 1890-е годы методами полевых археологических исследований и ни в коем случае не должен считаться дилетантом. Вполне возможно, что именно вывоз сокровищ Священного сенота сыграл ключевую роль в негативизации его облика и репутации в американской историографии. Ещё более недооценены его антропологические работы, ибо Эдвард Томпсон в совершенстве овладел юкатекским языком и никогда не испытывал предубеждений по отношению к коренным жителям Юкатана. Немалую роль в сложившейся ситуации, вероятно, сыграло и то, что все опубликованные отчёты Томпсона готовились к публикации сторонними лицами^[107].

Майянист Клеменси Коггинс в каталоге находок в Священном сеноте, цитировала мнение А. Тоззера: «Возможно, нет другой коллекции в археологии Нового Света, которая давала бы столь полное представление об эстетической жизни древнего народа», считая его верным и по состоянию на 1984 год^[108]. С археологической точки зрения, Томпсон не имел возможности составлять любые стратиграфические или контекстуальные схемы. Бросая в воду брёвна размером и весом с человека, он приблизительно определил «плодородную зону» — клиновидную область на дне, куда, предположительно, опускали жертвы. Хотя Эдвард Герберт пытался проводить «станции», но быстро оказалось, что это невозможно, и точных данных о местах находок при донных работах не существует. Любой забор ила с образцами сопровождался ветвями, камнями и мусором, вдобавок, ил заполнял образовавшиеся полости. Стратиграфию находок удалось установить только в 1960-е годы, когда возобновилась работа водолазов. С грейфером Томпсон преимущественно и работал весь период раскопок, и в 1909 году сам пытался погружаться в водолазном скафандре. Равным образом неизвестно, пытался ли Томпсон готовить какие-либо отчёты о работах в Сеноте; его архив и домашний музей погибли при пожаре 1922 года. Книгу Т. Уилларда 1926 года едва ли можно считать полноценным отчётом о раскопках, так как это художественное описание с большими преувеличениями. Первая научная публикация о находках последовала лишь в 1952 году, уже не имея отношения к Томпсону («Металлические изделия из Священного сенота» Сэмюэла Лотропа). Двухтомная монография А. Тоззера «Чичен-Ица и её Священный сенот» вышла посмертно в 1957 году; в 1974 году вышло исследование Т. Проскуряковой о нефритовых изделиях из Сенота жертвоприношений. Человеческие останки из находок анализировались в 1940 году Эрнестом Хутоном, отразившись в краткой публикации; останки животных исследовались ещё в 1906 году Гловером Алленом. Новые находки последовали после 1967 года, подтвердив сообщения миссионеров колониальной эпохи. Значительно бо́льшее научное значение имеют органические находки Томпсона. После нефритовых изделий самую большую долю изделий составляет текстиль, которого сохранилось более 700 единиц. Это единственные прямые свидетельства развитого хлопкопрядильного и ткацкого производства в доколумбовом Юкатане; мексиканские экспедиции 1960—1970-х годов предоставили ещё большее число находок. Не менее ценными являются деревянные изделия, которые в юкатанском климате быстро гниют и пожираются насекомыми. Томпсон держал находки из дерева во влажной среде, а в Музее Пибоди воду заменили сначала спиртом, а затем парафином. Деревянные изделия исключительно разнообразны: скипетры, идолы, оружие, детали мебели. Прежде на раскопках редко встречались изделия из каучука и копала: после находок Томпсона оказалось, что из резины вылепливали маски, антропоморфные изображения и шары, которые окрашивали и украшали нефритом и ракушками^[109].

При жизни публикации Э. Томпсона не были обделены вниманием рецензентов. Отчёт об исследованиях в Лабне 1888—1891 годов вызвал отклик известного путешественника Дезире Шарне, который, впрочем, считал, что водосборные цистерны-чультуны «не заслуживают монографического описания». О тщательности подхода Томпсона свидетельствует то, что он обнаружил и лично обследовал 33 чультуна, в каждый из которых спускался и раскапывал их содержимое («Осмелюсь сказать, что это рвение чрезмерно»). Археолог обнаружил в некоторых цистернах человеческие останки, что Шарне посчитал свидетельствами смены назначения: после того, как город был покинут, они стали служить гробницами. Гипотеза Томпсона, что некоторые подземные каменные постройки, у которых горловина препятствует поступлению воды, служили зернохранилищами, вызвала у Шарне недоверие. Он заявил, что у первобытных народов зерно хранилось в амбарах на высоких сваях, дабы запасы обдувались и были недоступными для грызунов. Отдельной похвалы удостоился Музей Пибоди, который мог «столь щедро публиковать отчёты своих исследователей»^[110].

Статья Томпсона о происхождении арочных сводов у майя была рецензирована в журнале парижского Общества американистов. Томпсон дискутировал с современными ему исследователями, которые пытались отыскать истоки каменного зодчества за пределами археологической зоны майя, и пытался обосновать непрерывность генетического ряда от простой хижины с пирамидальной крышей из пальмовых листьев до «дворцов и храмов, руинами которых мы восхищаемся». Томпсон подробно описал технику и этапы строительства хижины на восьми столбах, которое наблюдал в индейской деревне Писте, обращая внимание, что конструкция и размеры жилищ одинаковы по всему Юкатану. Далее проводится сопоставление с конструкцией каменного здания Акаб Циб в Чичен-Ице, обнаруживая множество сходств, включая сооружение здания на утрамбованной земляной платформе, идентичность по конструкции дверных проёмов и вертикальную компоновку помещения, которая служит для вентиляции. Каменные стены имеют тот же наклон, что и плетённые из палок и растительного волокна. Майяские «арки» на самом деле представляют собою ложный свод, поскольку отсутствует замковый камень, и, по сути — это результат «совершенствования первобытной архитектуры»^[111].

После выхода в свет автобиографической книги People of the Serpent (1932) рецензент Ричард Лонг подчёркивал, что работа обращена к несведущему читателю и «никоим образом не может помочь исследователям предмета», обладающими навыками специалиста. Реконструкции прошлого майя названы «изобретательными», и образующими контраст с теми крайне сухими и обрывочными сведениями, которые дошли из индейских письменных источников. Недовольство Р. Лонга вызвали ссылки автора на корреляции календаря майя и юлианского Герберта Спиндена и его же теорию возникновения системы времяисчисления майя, как если бы они были общепризнанными. Как описание личного полевого опыта археолога и этнографа, «Народ змеи» весьма интересен, особенно пассажи, посвящённые раскопкам Священного сента, которые требовали мужества и инициативы. Р. Лонг обратил внимание, что Томпсон ни словом не упомянул об Альфреде Модсли и первом исследователе календаря на основе Дрезденского кодекса — Эрнсте Фёрстемане^[112]. Однофамилец — начинающий тогда майянист Джон Эрик Томпсон — напоминал, что Эдвард Томпсон оказался на Юкатане и прожил там более сорока лет благодаря статье об Атлантиде. Книга носит мемуарный характер и посвящена самым захватывающим с точки зрения автора событиям его жизни — столкновениям с ягуарами и гремучими змеями, а также археологическим открытиям, в первую очередь подъёму со дна сенота жертвенных сокровищ Чичен-Ицы. «Любители романтического жанра, написанного густыми мазками, не будут разочарованы». Томпсон посвятил целую главу мемуаров своей концепции возникновения древних майя, которых называл Народом змеи; представителей этого народа он провозглашает «высокими светлокожими людьми, высадившимися недалеко от Тампико из неизвестной точки», а далее двинувшимися к Дуранго (будущие тольтеки) и в Чичен-Ицу; некоторое время их называли также ольмеками. Интереснее всего описания повседневной жизни, поскольку за сорок лет реалии сильно изменились: «Юкатан во многих частях настолько подвержен влиянию кино, автомобилей и других завезённых культурных традиций, что утратил значительную долю своей первоначальной привлекательности». Книга бы сильно выиграла, если бы повседневности посвящалось больше места^[113].

Мемуары высоко оценил историк Дж. Робертсон, прямо именовавший Томпсона «отцом современной юкатанской археологии». Лично знакомый с автором, Робертсон называл его «скромным, серьёзным и гениальным»; именно непоколебимая вера Томпсона в свидетельства епископа Диего де Ланды о священном колодце привела к его открытию. Содержательно книга делится на три части: «Майя древние и современные», «Дни и ночи Юкатана» и «Город Священного сенота». В первой части автор описывает три главных своих археологических открытия (на самом деле их намного больше), включая гробницу верховного жреца в пирамиде и доказательство истинности сведения де Ланды. Впрочем, главной заслугой Э. Томпсона стало то, что он побудил к археологическим исследованиям в зоне майя множество «молодых и энергичных людей». Недостатком книги является отсутствие указателя^[114].

Эрик Томпсон опубликовал посмертный отчёт Эдварда Томпсона о раскопках гробницы верховного жреца в Чичен-Ице. В мексиканском «Библиографическом бюллетене американской антропологии» этот факт особо отмечается, равно и то, что Эрик Томпсон внёс работы своего однофамильца в исследовательский контекст и составил библиографию. Пирамида с храмом, в которой обнаружилась гробница, впервые была обследовала ещё в 1843 году, Эдвард Томпсон раскапывал её в 1896 году, а находки были приобретены Музеем Филда вместе с отчётами. Именно в этом музее работал Джон Эрик Томпсон^[115]. Мезоамериканист Дж. Вайян отмечал, что данная публикация примечательна во многих отношениях. Во-первых, когда Эдвард Томпсон вёл раскопки, работы чаще всего не документировались. Во-вторых, данные раскопок могли считаться уникальными даже для 1938 года, ибо гробница относилась к тольтекскому периоду в истории Чичен-Ицы, и все предметы выполнены в центральномексиканском, а не юкатанском стиле. При этом имеющиеся даты зафиксированы «кратким счётом» календаря майя. Это очень важно, так как хотя исследователи предложили корреляцию дат майя и юлианских, но археологические и керамические последовательности ещё не привязаны к календарным циклам. Гробница, раскопанная Томпсоном, может стать ключевым объектом для начала этой работы^[116].

• Thompson E. H. Atlantis not a myth : [англ.] // The Popular Science Monthly. — 1879. — Vol. 15 (October). — P. 759—764.
• The chultunes of Labná, Yucatan. Report of explorations by the museum, 1888-89 and 1890-91 / by Thompson, Edward H.. — Cambridge : The Museum, 1897. — XIII pl., 20 p. — (Memoirs of the Peabody Museum of American Archaeology and Ethnology, Harvard University ; v. 1, no. 3).
  • Charnay D. [Review of The Chultunes of Labna, Yucatan, Report of Explorations by the Museum, 1888-89 and 1890-91 (Memoirs of the Peabody Museum, t. I, n° 3), by E. H. Thompson] : [фр.] // Journal de La Société Des Américanistes. — 1898. — Vol. 2, no. 8. — P. 280—281. — .
• Thompson E. H. Ruins of Xkichmook, Yucatan // Publications of the Field Columbian Museum. Anthropological Series. — 1898. — Vol. 2, no. 3. — P. 211—229. — .
• Thompson E. H. Mexico. Yellow fever at Laguna // Public Health Reports. — 1900. — Vol. 15, no. 13. — P. 748. — .
• Archaeological researches in Yucatan : reports of explorations for the Museum / by Edward H. Thompson. — Cambridge [Mass.] : The Museum, 1904. — 36 leaves of plates, 107 p. — (Memoirs of the Peabody Museum of Archaeology and Ethnology, Harvard University ; v. III, No 1.).
• A page of American history : Read before the American Antiquarian Society at Worcester, Mass., October 21, 1905 / by Edward H. Thompson. — 1905. — 14 p.
• Thompson E. H. The Genesis of the Maya Arch // American Anthropologist. — 1911. — Vol. 13, no. 4. — P. 501—516. — .
  • Dr. P. [Review of The genesis of the Maya arch (La genèse de l’arche Maya). American anthropologist, vol. XIII, by E. H. Thompson] : [фр.] // Journal de La Société Des Américanistes. — 1912. — № 9. — P. 404—405. — .
• The home of a forgotten race. Mysterious Chichen Itza, in Yucatan, Mexico : by Edward H. Thompson : [англ.] // The National Geographic Magazine. — 1914. — Vol. XXV, no. 6 (June). — P. 585—648.
• People Of The Serpent. Life And Adventure Among The Mayas / by Edward Herbert Thompson. — Boston : Houghton Mifflin & Sons, 1932. — xv, 301 p.
  • Long R. C. E. Review: [People of the Serpent by Edward Herbert Thompson] : [англ.] // Man. — 1933. — Vol. 33 (April). — P. 74. — .
  • Thompson J. E. [Review of People of the Serpent, by E. H. Thompson] // American Anthropologist. — 1933. — Vol. 35, no. 2. — P. 358—359. — .
  • Robertson J. A. Book Reviews: [The People of the Serpent by Edward Herbert Thompson; The Lost Empire of the Itzaes and Mayas by Theodore A. Willard] : [англ.] // The Hispanic American Historical Review. — 1934. — Vol. 14, no. 2 (May). — P. 241—243. — .
• The high priest's grave, Chichen Itza, Yucatan, Mexico / a manuscript by Edward H. Thompson; prepared… by J. Eric Thompson. — Chicago : Field Museum Press, 1938. — 64 p. — (Anthropological series. Field Museum of Natural History — Vol. 27, no. 1. April 29, 1938).
  • R. H. V. [The High Priest’s Grave, Chichen Itza, Yucatan, Mexico, by E. H. Thompson] : [исп.] // Boletín Bibliográfico de Antropología Americana. — 1938. — Vol. 2, no. 1/3. — P. 40. — .
  • Vaillant G. C. [Review of The High Priest’s Grave, Chichen Itza, Yucatan, Mexico, by E. H. Thompson] // American Anthropologist. — 1939. — Vol. 41, no. 4. — P. 620. — .

• Albright Evan J. Edward H. Thompson (1857—1935) and the Sacred Well’s Treasure (англ.). Yucatan Adventure (май 2007).
• Photographs taken by Henry N. Sweet as a member of the Edward Herbert Thompson/Peabody Museum expeditions to Uxmal, Kabah, Sayil and Labná, 1888-91 (англ.). Architecture, restoration, and imaging of the Maya cities of Uxmal, Kabah, Sayil and Labná. Reed College. Дата обращения: 24 января 2024.