Штетл

Штетл (идиш שטעטל‎^[1], [ʃtɛtl̩], shtetels, shtetlach, shtetelach, shtetlekh^[2][3][4] — «городок»; мн. ч. שטעטעלעך, shtetelekh), еврейское местечко — небольшое поселение с преимущественно ашкеназским населением, существовали в Восточной Европе влоть до Холокоста.

Штетлы располагались в основном на территориях, составлявших с конца XVIII века черту оседлости в Российской империи (территория современных Беларуси, Литвы, Молдовы, части Украины, Польши, Латвии и западной России), а также в Царстве Польском^[5][6], Австрийской Галиции и Буковине, Королевстве Румыния и Королевстве Венгрия^[6]. Языком еврейских местечек был идиш.

На идише крупный город, например, Львов или Черновцы, называется «штот» (שטאָט), а деревня — «дорф» (דאָרף)^[7]. Штетл — уменьшительное от слова «штот» и означает «маленький город», «городок». В еврейском обиходе это понятие также подразумевало сам характер своеобразного быта евреев Восточной Европы, их религиозно-культурную обособленность и духовно-социальную автономию еврейской общины, поэтому распространялось и на небольшие города с населением 20-25 тыс. жителей, в которых был преимущественно еврейский уклад жизни. Маленькие местечки назывались уменьшительно штетеле^[1].

Несмотря на существование еврейского самоуправления (кегила/кагал), официально отдельных еврейских муниципалитетов не существовало, и штетл назывался miasteczko или miestelis (в языке русской бюрократии — «местечко») — тип поселения, возникший в бывшей Речи Посполитой и официально признанный также в Российской империи. Для пояснения часто использовалось выражение «еврейское мястечко»^[8][9]. Термин «штетл» используется в контексте бывших восточноевропейских еврейских общин как подмандатных «островов» среди окружающего нееврейского населения и, таким образом, несёт в себе определённый дискриминационный подтекст^[6].

Штетл как традиционное явление был уничтожен нацистами в ходе Холокоста^[10][1].

Места с высокой концентрацией ортодоксальных евреев восточноевропейского происхождения, такие как Кирьяс-Джоэль в США, Гейтсхед в Великобритании и еврейский район Антверпена, также иногда называют штетлами^[11][12][13].

Еврейское местечко как явление зародилось в Польше, в которой с XV—XVI веках представители местной знати приглашали еврейское население переезжать в принадлежащие им села и города на сравнительно благоприятных условиях. Многие такие поселения с течением времени становились еврейскими городками, большая часть жителей которых по роду деятельности, включая аренду помещичьих имений, скупку сель­ско­хо­зяй­ст­вен­ных продуктов, коробейничество, ремесла, а также по своему образу жизни имели тесную связь с деревней. Формировавшиеся здесь еврейские общины сначала подчинялись крупным кагалам, но постепенно, не имея ограничений, характерных для старых «королевских» городов, становятся всё более самостоятельными и создают свои принципы общежития и обычаи — особенно в тех штетлах, которые целиком заселяли евреи, — которые основывались на фундаментальной духовно-социальной и культурной общности^[1].

Это единство нарушилось в ходе разделов Польши (после 1772 года) в результате влияния социально-экономических и культурных факторов государств, в состав которых были включены польские земли. В части, отошедшей к Пруссии характерный для штетла образ жизни с течением времени исчез, тогда как в Австрии, позже в Австро-Венгрии (в Галиции, Закарпатье, Буковине, Словакии, в меньшей мере — собственно в Венгрии и Богемии) обретает своеобразные для каждой из территорий черты. В Российской империи самобытный уклад штетла развивался в рамках черты оседлости, включая Царство Польское — с 1815 года, а также Бессарабию, включённую в состав России в 1812 году, а в остальной части Молдавского княжества местечки развивались с 1862 года в составе Румынии^[1].

В мае 1882 года были изданы «Временные правила», запретившие евреям селиться, а также приобретать и арендовать недвижимость в сельской местности — за пределами городских поселений, к которым относили в том числе местечки; положение не распространялось на Царство Польское. В связи с этим для евреев России большое значение получил вопрос о признании за их поселением статуса местечка. Местные администрации, преимущественно губернские правления, в стремлении всё больше ограничить территории проживания евреев, произвольно переименовывало местечки в сельские поселения. Сенат в ряде своих постановлений выступил против таких местных самоуправств, установив критерии отличия местечек и селений. Однако под эти постановления не попадало большое число посёлков, официально считавшихся даже деревнями, существовавших иногда столетия и среди местного населения известных как местечки, а также новых, появившихся в черте оседлости в местах активной торговли. 10 мая 1903 года российское правительство разрешило еврейским подданным проживать в 101 селении, фактически ставшим местечками. Список таких поселений несколько раз расширялся, и в 1911 году их было 299. Однако за пределами списка остались ещё многие посёлки, которые приобрели характер торгово-промышленных местечек^[1].

В период конца XIX — начала XX века социально-экономические устои жизни штетлов были нарушены эмансипацией евреев, а также индустриализацией и урбанизацией. В Российской империи продолжали действовать ограничительные антиеврейские законы и распад штетла ускорили направленные против евреев репрессии, экономическими притеснениями и погромы. В местечках резко усиливается социально-имущественное расслоение, одной из причин чего стала тяжёлая конкурентная борьба, вызванная увеличением плотности населения, резко выросшего после введения «Временных правил»^[1].

Исследование экономического состояния западных и юго-западных регионов Российской империи за 1887 год, проведённое А. Субботиным («В черте еврейской оседлости», в 2-х ч., СПб., 1888—1890) показало бедственное экономическое положение живущих в местечках еврейских ремесленников и торговцев. Экономические и социально-политические проблемы, как и консервативность жизни штетла делали его всё более непривлекательным для молодого поколения, в среде которого развивалось увлечение революционными идеями и движениями. В то же время в местечках укрепилось самосознание широких масс еврейского населения и появилось еврейские национальное и социалистическое движения. Еврейская молодёжь из штетлов устремляется в большие города в пределах черты оседлости, а часто и в эмиграцию, чаше всего в США. Выходцами из еврейских местечек боли многие лидеры сионизма, включая Давида Бен-Гуриона, Берла Кацнельсона, Ицхака Табенкина, Хаима Вейцмана, Меира Дизенгофа и др.^[1]

Революция 1905 года сопровождалась еврейскими погромами, Первая мировая война — массовыми выселениями евреев из прифронтовой полосы. Всё это нанесло серьёзный удар по укладу жизни еврейского местечка и ещё более усилило миграцию еврейского населения из него. В результате Февральской революции 1917 года черта оседлости и законодательные антиеврейские ограничения были отменены. Экономический уклад штетла был разрушен последствиями Октябрьской революции и Гражданскый войны, а затем социально-экономической политикой советской власти. Во время гражданской войны на Украине и в Беларуси кровавые еврейские погромы устраивали как армии противоборствующих сторон, так и многочисленные банды. В ряде местечек им смогли успешно противостоять еврейские отряды самообороны, которые, однако, были бессильны перед регулярными войсками и крупными отрядами повстанцев. Сотни штетлов были разгромлены, часть подверглась разгрому неоднократно, а некоторые были полностью уничтожены или покинуты еврейскими жителями. Например, такая судьба постигла Дубово, что описала Рохл Фейгенберг, в книге «А пинкес фун а тойтер штот» (Варшава, 1926; русский перевод «Летопись мёртвого города», Л., 1928). Нападавшие убили тысячи евреев, разграбили или уничтожили значительную часть еврейского имущества^[1].

«Военный коммунизм» с его массовыми конфискациями подорвал основу еврейской торговли — закупку сель­ско­хо­зяй­ст­вен­ной продукции и посредничество между городом и деревней. Советская «новая экономическая политика» (НЭП) с её налоговым прессом ухудшала положение частников, торговых и кустарных объединений и привела к окончательному обнищанию штетла. Этот процесс отражает сборник очерков «Еврейское местечко в революции» под редакцией В. Тан-Богораза (М.—Л., 1926). В 1921—1925 годах беженцы стали возвращаться в родные поселения, но молодое поколение, которое в местечках ждала безработица, предпочитала проживать в больших городах и внутренних районах. Ещё более положение ухудшилось в результате свертывания НЭПа. Бывших торговцев-нэпманов, служителей культа и кустарей-одиночек власть объявила «нетрудовым элементом» и лишила не только избирательных прав, но и права на трудоустройство и получение жилья. В 1926—1927 годах из трудоспособного еврейского населения Украины «лишенцами» стали в целом 30 %, а среди еврейских жителей местечек — 40 %^[1].

Предпринимая попытки изменить социальную структуру еврейского населения, особенно в местечках, советская власть приняла некоторые меры по «продуктивизации» еврейского населения и приобщении евреев к земледелию. К 1927 году переселили, преимущественно из местечек, в еврейские сель­ско­хо­зяй­ст­вен­ные поселения около 100 тысяч человек. Планировалось довести число еврейских земледельцев до 500 тысяч человек. Однако к 1936 году таковых было только немногим больше 200 тысяч. В феврале 1929 году Совнарком Украинской ССР принял постановление «О помощи еврейской местечковой бедноте», в котором помимо переселения предлагалось оказывать помощь в кооперировании еврейских кустарных производителей и создании новых промыслов, которые работали бы на местный рынок, а также в расширении профессионального образования еврейской молодёжи. Советские мероприятия не могли остановить деградацию штетла, однако вплоть до Второй мировой войны он служил сохранению национальной культуры и языка идиш, еврейских традиций и быта^[1].

В период между двумя мировыми войнами свой традиционный уклад в известной мере сохраняли местечки Литвы и Польши. В Литве в начале 1920-х годов имелась еврейская автономия. В 1925 году её ликвидировали, но многие элементы еврейского самоуправления остались. Польские власти проводили антисемитскую политику, выражавшуюся, в числе прочего, в ухудшении экономического положения местечка. Однако именно в этот период штетл испытывал расцвет своей общественно-политической и культурной жизни; её организацией руководила еврейская община, которая после Первой мировой войны получила широкие полномочия. В большинстве штетлов имелись отделения всех действовавших в Польском государстве еврейских политических партий и движений. Во многих штетлах были светские и религиозные еврейские школы, включая «Бет-Я‘аков» для девочек. Создавалось большое число кредитных обществ и кооперативов^[1].

Еврейские жители большей части местечек были убиты в ходе Холокоста. После Второй мировой войны на протяжении нескольких десятилетий сохранялись только незначительные остатки еврейских местечек на территориях Румынии, Молдавии, Закарпатья, Литвы и в некоторых других регионах Восточной Европы^[1].

Особенности еврейства Восточной Европы и его культуры в значительной мере сформировались под влиянием жизни в местечках с его отчужденностью от окружающего нееврейского общества, экономическим и бытовым укладом, ограничениями торговой и ремесленной деятельности, устойчивой приверженностью традициям и общинным авторитетам. Жизнь в еврейском местечке была ограничена домом, синагогой и рынком^[1].

Дом, — патриархально-традиционная семья, — составлял основную социальную единицу местечка. Семейные события, включая рождение, обрезание, бар-мицву, свадьбу, смерть, были достоянием всей еврейской общины, одобрявшей или порицавшей любой поступок своих членов. Общинный контроль являлся одним из основных регулирующих факторов самоуправления, которое столетия поддерживало соблюдение Галахи и следило за общественным порядком при отсутствии собственных органов принуждения и без вмешательства полиции. Однако с началом влияния внешнего мира и изменением общественных условий в XIX—XX веках этот контроль стал восприниматься как угнетающий и подавляющий личность^[1].

Синагога играла центральную роль в жизни еврейского местечка, будучи не только домом молитвы и изучения религиозных законов, но и местом общинных собраний. Места в ней распределялись согласно общинной иерархии. Вдоль восточной стены располагались наиболее уважаемые члены сообщества, включая раввина, знатоков Талмуда, богатых евреев, которые много жертвовали на благотворительность. По мере отдаления от этой стены располагались всё менее ценные места, а у западной стены обычно сидели нищие. О нуждающихся заботились различные общинные организации (хавура), нередко спасавшие от голода целые семьи. Молодые люди самостоятельно изучали Тору и Талмуд в бет-мидрашах и большинстве синагог. В некоторых штетлах (в Воложине, Мире, Тельшяе) были известные иешивы. Приезжие учащиеся иешив столовались у местных еврейских жителей^[1].

По штетлам разъезжали маггиды, проповеди которых часто объединяли всех представителей общины. Как считается только в еврейских местечках как «островах» целостного еврейского мира, которые разбросаны посреди другой культуры, мог появиться хасидизм, для которого характерны непререкаемый авторитет и почитание цаддиков как духовных вождей, каждый из которых, в пределах общехасидских представлений, указывает своим приверженцам особый путь к Богу и избавлению. Однако элементы окружающей культуры всё же попадали в еврейский мир, что особенно выражено в еврейском фольклоре Украины, Молдовы и других мест: еврейские поговорки и песни включают большое число украинизмов, полонизмов и мелоса этих регионов. Рынок и рыночная площадь в штетлах, помимо своей экономической функции, был местом встречи с неевреями-крестьянинами. Евреи, обладающие культом учёности и поголовной грамотностью контактировали с неграмотным населением, чуждым и нередко враждебным местечку Еврейские погромы начинались обычно на рыночной площади, а затем продолжались в жилых домах и синагогах^[1].

Тема штетла занимает центральное место в еврейской литературе и искусстве. Во времена Хаскалы был сформирован сугубо отрицательный образ местечка. Произведения еврейских писателей старшего поколения, таких как И. Л. Гордон, Менделе Мохер Сфарим и др., преимущественно сатирические, изображали «уродство» и «убожество» местечек, бесправие, нищету и «мракобесие» местечковой жизни. В них высмеивались богачи, которые стремились прослыть «хорошими евреями». Однозначными были прилагательные в идиш «клейнштетлдик» (буквально `мелкоместечковый`) и в русском языке «местечковый», которым была присвоена негативная коннотация со значением провинциальности и ограниченности. Шалом Алейхем изобразил наделённые мягким юмором обобщенный тип еврейского местечка (Касриловка) и образы его жителей. Он не уклонялся от негативных сторон местечковой жизни, но выразил к нему тёплое отношение. Местечки были местом создания еврейского народного творчества. Этнографические экспедиции 1911—1914 годов по местечкам Волыни и Подолии под руководством Семёна Ан-ского собрали большое число материалов по еврейскому фольклору^[1].

Особое место в еврейском фольклоре и народном юморе занимает город Хелм на востоке Польши. Фольклор обыгрывает его название, которое в устах еврейских жителей окрестных местечек звучало как Хе́лем, сходно с идиш חלם‎ — «сновидение, мечта». «Хелемские мудрецы» — олицетворение наивности, а Хелем — знаменитый «город мечтателей и фантазёров». Многочисленные истории рассказывают о том, как в решении стоящих перед ними задач жители Хелема прямолинейно применяют абстрактные принципы на практике, что приводит к комическим результатам. Первая литературная обработка рассказов о хелемских мудрецах была напечатана в 1867 г., её автором считается А. М. Дик^[14].

В XX веке многие еврейские писатели под влиянием событий своего времени и деградации местечка, идеализировали его нравы — И. Л. Перец, Шолом Аш, М. Бен-‘Амми, А. Литвин, И. Опатошу, И. И. Зингер, Даниил Чарни, Яков Якир и др., что способствовало его мифологизации. Неоднозначно представляли жизнь штетла произведения советских и польских писателей, писавших на идише (Давид Бергельсон, П. Маркиш, Исаак Кипнис, И. М. Вайсенберг и др.), где помимо элементов идеализации почти всегда включены острые социальные конфликты. Характерные образы жителей штетла, быт и сцены жизни в местечке предают работы многих художников, таких как Юдель Пэн, Марк Шагал, Соломон Юдовин, Йосеф Будко, И. Б. Рыбак, И. Шор (1904—1961), Танхум Каплан, Зиновий Толкачёв, М. Аксельрод, М. Горшман (1902—1971) и др. Многократно воспроизводилась жизнь еврейского местечка на сцене еврейского театра и в кинофильмах. Атмосфера штетла вдохновляла авторов многих музыкальных произведений. Наиболее полно эту тему выражает творчество поэта и композитора М. Гебиртига, который предвосхитил в своих песнях гибель местечка в огне войны^[1] и сам был убит нацистами вместе с женой и дочерьми^[15].

К исчезнувшему миру еврейского местечка и его духовным ценностям обращались израильские писателей — Ш. И. Агнон, Хаим Хазаз, Иехуда Я‘ари, И. Орпаз (Авербух) и др., а также в прозе таких авторов, как Исаак Башевис-Зингер, Эли Визель и др. Темы местечка касались некоторые писатели в СССР (Борис Горбатов, Дойвбер Левин, Анатолий Рыбаков, Н. Коржавин, Григорий Канович и др.), Польше (Юлиан Стрыйковский, Антоний Слонимский) и других странах. Вопреки сознательному неприятию до Второй мировой войны идеологами сионистского движения быта и ценностей восточноевропейского еврейского местечка, мифологизированные представления о жизни штетла с её подлинно еврейскими ценностями, были возрождены после Холокоста в сознании многих потомков жителей местечек, включая и израильтян. Идеализированные описания «мира наших отцов» игнорируют его негативные черты, ностальгируют по утраченной жизни, представленной как цельная, религиозная, патриархальная и глубоко человечная^[1].

• Любавичи (идиш Любавич‎; Россия)^[16]. Место жительства династии Любавических ребе, родина хасидизма.
• Хиславичи. В 1880 году в местечке Хиславичи (Хославичи) числилось "2095 мужчин, 2266 женщин, в том числе евреев обоею пола — 3642 человека (85 %).
• Бельцы (идиш בלץ‎; Молдова)^[16]. Еврейское население города в XIX веке составляло 70 % от общего числа жителей.
• Бердичев (идиш בערדיטשעוו‎; Украина, Житомирская область)^[17][18]. Местечко прославленно своим цаддиком Бердичевским рабби
• Броды (идиш בראָד‎; Украина, Львовская область)^[17]. С названием этого местечка связана фамилия Бродский
• Воложин (идиш וואלאזשין‎; Белоруссия, Минская область)^[19]. Местечко знаменито своей Воложинской иешивой.
• Гусятин (идиш הוסיאטין‎; Украина, Тернопольская область)^[20]. Еврейское население города в XIX веке составляло 70 % от общего числа жителей.
• Дубно (идиш דובנא‎; Украина, Ровненская область)^[17]
• Житковичи (Белоруссия, Гомельская область)^[21]
• Каменец (идиш קאמעניץ‎; Белоруссия, Брестская область)^[19]
• Карчев (идиш קארטשעוו‎; Польша, Мазовецкое воеводство)^[17]
• Михалишки (Белоруссия, Гродненская область)^[21]
• Паричи (Белоруссия, Гомельская область)^[21]
• Подволочиск (идиш פּאָדוואָלאָטשיסק‎; Украина, Тернопольская область)^[22]
• Проскуров (Украина, Хмельницкая область)^[18]
• Сиротино (идиш סיראָטינע‎; Белоруссия, Могилевская область)^[19]
• Тельшяй (идиш טעלז‎; Литва)^[19]
• Тульчин (идиш טולטשין‎; Украина, Винницкая область)^[20][23]
• Хотимск (Белоруссия, Могилевская область)^[19]
• Хрубешув (идиш הרוביעשאוו‎; Польша, Люблинское воеводство)^[17]
• Шаргород (идиш שריגרוד‎; Украина, Винницкая область)^[20]
• Шклов (идиш שקלאָוו‎; Белоруссия, Могилевская область)^[16] С названием этого местечка связана фамилия Шкловский
• Щедрин (идиш שצ'דרין‎; Белоруссия, Гомельская область)^[24]

• Местечко — статья из Электронной еврейской энциклопедии
• Светлана Амосова. Путеводитель по еврейскому местечку. — Еврейский музей и центр толерантности; Arzamas.academy.