Блюмкин, Яков Григорьевич

Я́ков Григо́рьевич Блю́мкин (имя при рождении — Яков Гиршович Блюмкин^[2], кодовые имена: Исаев, Макс Астафуров, Сынок; 27 февраля [11 марта] 1900, Одесса^[1] — 3 ноября 1929, Москва) — российский революционер и террорист, член партии эсеров, советский разведчик и политический деятель, авантюрист. Один из создателей советских разведывательных спецслужб.

Якова Блюмкина считали и считают человеком-загадкой. О его таинственных «делах и делишках» ходили легенды ещё при жизни, которые с течением времени превратились в мифы. Многие факты его биографии остаются закрытыми из-за всевозможных секретных операций, которые он выполнял за границей и внутри страны, и в ближайшее время вряд ли будут преданы гласности^[3].

Родился 27 февраля (11 марта) 1900 года^[2] в Одессе. Отец, Гирш Самойлович Блюмкин (1865, Сосница^[4] — 1906, Одесса), работал в лесничестве в Сосницком уезде, в Одессе служил приказчиком в бакалейной лавке. Мать, Хая-Ливша Лейбовна Блюмкина (1867, Овруч — 1919, Одесса^[5]), была домохозяйкой. До 1890 года семья жила в Киеве, где родились старшие дети-близнецы: дочь Рейзл и сын Моисей-Лейб (1889)^[6]. В Одессе в семье родились сын Исай (1890)^[7][8], дочери Лея ^{[* 1]} и Миня (1894—1901)^[9][10], а также сын Арон (1896)^[11][12][13]. В 1906 году умер от туберкулёза отец^[14] и, как позже писал Яков Блюмкин, «большая семья из 6-ти человек впала в нищету»^[15].

Учился в 1-й Одесской талмуд-торе (1908—1913), подрабатывал мальчиком на посылках в доме книжной торговли «Культура» на Преображенской улице, 14, а также в других местах. После окончания талмуд-торы работал учеником в электротехнической мастерской — сначала Карла Франка, затем инженера Ингера, подрабатывал электромонтёром в Ришельевском трамвайном парке Бельгийского общества, в Одесском русском театре^{[16][* 2]}.

В 1914—1915 годах примкнул (по его собственному утверждению) к партии социалистов-революционеров (эсеров). В 1915 году сдал экзамен и поступил в техническое училище инженера Линденера. 17 декабря, будучи учащимся, попал под наружное наблюдение полиции — подозревался в связях с группой анархо-коммунистов. Вскоре бросил учёбу из-за отсутствия средств на её оплату. В 1916 году начал работать на консервной фабрике «Братья Аврич и Израильсон». В феврале 1917 года стал агитатором Одесского Совета рабочих депутатов. Весной выехал в Харьков, там начал работать в торговом доме Гольдмана и Чапко. Примкнул к левому крылу партии эсеров. В августе — октябре работал агитатором в Поволжье, входил в Совет крестьянских депутатов городов Алатырь и Симбирск. В конце года вернулся в Одессу^[16].

В январе 1918 года вступил добровольцем в «Железный отряд», входивший в Особую Революционную одесскую армию^{[* 3]}. В марте, после падения Одесской республики, вместе с армией эвакуировался в Феодосию. Там был назначен комиссаром Военного совета 3-й армии, затем помощником начальника штаба армии и даже исполняющим обязанности начальника штаба. С армией совершил поход Феодосия — Лозовая — Барвенково — Славянск. В апреле участвовал в экспроприации денег из отделения Госбанка в Славянске^{[* 4]}. В мае приехал в Москву и, по некоторым сведениям, пытался устроиться в канцелярию советской делегации, отправлявшейся в Киев для мирных переговоров с Украиной^[16].

В мае — июне 1918 года познакомился с Сергеем Есениным и другими литераторами, тогда же поссорился с Осипом Мандельштамом. В начале июня 1918 года по решению руководства партии левых эсеров (ПЛСР) был направлен на работу в ВЧК, занял должность начальника отделения по борьбе с международным шпионажем (в Отделе по борьбе с контрреволюцией, возглавляемом большевиком Мартином Лацисом^[19]). Разрабатывал планы внедрения агентуры в посольство Германии в Советской России^[16]. Удостоверение от 1 июня 1918 года давало ему «право на ношение и хранение при себе револьвера системы „кольт“ за № 77093» (это было современное и мощное оружие — в России эти самозарядные пистолеты тогда тоже именовались револьверами)^[20].

По некоторым сведениям, в конце июня 1918 года Блюмкин был лишён должности начальника отделения (но из ВЧК не уволен), а само отделение было распущено^[21]. 4 июля он получил указание от руководства ПЛСР устранить посла Германии в Советской России графа фон Мирбаха. 6 июля было совершено убийство германского посла. С июля по ноябрь Блюмкин находился на нелегальном положении, скрывался в Рыбинске, Кимрах, Гатчине, Царском Селе. В ноябре по заданию руководства ПЛСР выехал для подпольной работы на Украину. 27 ноября 1918 года Революционный трибунал при ВЦИК заочно приговорил его к трём годам заключения^[16].

С ноября 1918 по февраль 1919 года вёл подпольную работу на Украине, готовил покушение на гетмана Скоропадского^[16]. Жил под именем Григория Вишневского, ездил по городам с целью создания подпольных ревкомов и установления связи между различными подпольными партийными организациями^[22]. В марте 1919 года в районе Елисаветграда попал в плен к петлюровцам, его жестоко избили, выбили передние зубы. Около трёх недель провёл в больнице. 14 апреля добровольно явился в Киевскую ГубЧК, признался в подготовке теракта и убийстве фон Мирбаха. По такому случаю в Киев из Харькова для личной беседы с Блюмкиным приехал его бывший начальник по работе в Москве — председатель Всеукраинской ЧК Мартин Лацис. С 14 по 17 апреля Блюмкин дал подробные показания о событиях 6 июля 1918 года, о своей роли в покушении на Мирбаха и о том, почему он решил прийти в ЧК. Через некоторое время его отправили в Москву. Там была беседа с Феликсом Дзержинским, затем он повторил свои показания Особой следственной комиссии, которая изучала его дело. Президиум ВЦИК своим постановлением от 16 мая 1919 года амнистировал Я. Г. Блюмкина «ввиду добровольной явки» и на основе ходатайства Особой следственной комиссии^[23].

В мае 1919 года Блюмкин подал заявление о вступлении в Союз максималистов. Вернулся в Киев — по некоторым данным, для подготовки покушения на адмирала Колчака^{[* 5]}. В июне украинские левые эсеры предприняли три попытки покушения на Блюмкина. При втором покушении он был ранен в голову и в тяжёлом состоянии доставлен в больницу. Третье покушение было, когда он находился на лечении — ночью в больничное окно бросили бомбу, но никто не пострадал^[25].

В июле 1919 года после лечения переехал в Москву^[16]. Там новые товарищи-«максималисты» предложили Блюмкину пройти через межпартийный товарищеский суд — для очищения «от всяких нехороших подозрений». После двухнедельного разбирательства было вынесено такое определение: «Из всех просмотренных документов, представленных суду, и личных показаний свидетелей, Товарищеский Межпартийный Суд не установил, что Блюмкин не предатель»^[26]. Также в июле поступил на службу в Красную армию — был направлен на работу в Политуправление РККА. Совершал инспекционную поездку по Ярославскому и Поволжскому военным округам. В сентябре был направлен на Южный фронт для диверсионной работы в тылу Белой армии^[16]. Блюмкин писал: «…по личному желанию …был мобилизован и послан на фронт ЦБ Союза максималистов». В Реввоенсовете фронта с ним провёл беседу Иосиф Сталин. Блюмкина направили в Особый отдел 13-й армии, где он был назначен «уполномоченным по борьбе со шпионажем». Кроме того, он был инструктором отдела агентурной военной разведки по работе в тылу. «Тогдашний политический момент был таков, что применение актов индивидуального террора к главарям Деникинской контрреволюции считалось крайне целесообразным даже коммунистическими руководителями разведота [отдела военной разведки] и Особого отд[ела] 13 армии», — писал Блюмкин^[27].

Весной 1920 года был отозван в Москву. В июне Блюмкина под псевдонимом «Якуб-заде» (с женой, медиком по образованию) направили в Персию, где была провозглашена Персидская Советская Республика. В автобиографии 1929 года он написал, что был направлен для связи с революционным правительством Мирзы Кучек-хана, принимал участие в партийной и военной работе в качестве военного комиссара штаба Красной Армии, был председателем комиссии по организации персидского представительства на съезде народов Востока в Баку, «захватывал власть» 31 июля 1920 года для «более левой группы персидского национально-революционного движения для группы Эсанулы [Эхсануллы], больной тифом, руководил обороной Энзели». В автобиографии в марте 1921 года он отметил: «По приезде в Персию я сейчас же вступил в только организовавшуюся на Съезде в Энзели Иранскую Компартию, всецело принявшую программу РКП и входящую в III Коминтерн». В Персии Блюмкин привлёк к работе в разведке Якова Серебрянского^[28].

Бакинская газета «Коммунист» 8 августа 1920 года в заметке «Подробности переворота в Персии» сообщала: «В час ночи, на 31 июля, отряд из ста дженгелийцев под общим начальством тов. Блюмкина получил приказ занять все военные и гражданские учреждения города Решт. Приказ этот был в точности выполнен, и к четырём часам утра все правительственные учреждения перешли в руки новой власти без единого выстрела». Однако положение на фронтах оставалось тяжёлым, началось контрнаступление войск шаха при поддержке англичан. 22 августа был оставлен Решт, под угрозой падения был и Энзели. В конце августа Блюмкин был уже в Баку^[29], готовил проведение Съезда народов Востока, затем (1—8 сентября) участвовал в работе съезда^[16].

В сентябре 1920 года возвратился в Москву^[16], проживал на квартире Анатолия Луначарского в Денежном переулке^[30]. В автобиографии он написал: «Вернувшись осенью 1920 г. [из Персии], я поступил в военную академию РККА…» Стал слушателем восточного отделения, где готовили военных разведчиков, специалистов, советников и дипломатов. Примерно со второй половины 1921 года учебный процесс наладился и стал более напряжённым. Слушатели изучали социально-политические, военные, юридические дисциплины. Там преподавали такие совершенно разные предметы, как железнодорожное хозяйство, мусульманское право или история социализма. Изучались как западные языки — английский, французский, так и восточные — арабский, китайский, японский, турецкий, урду, персидский. Блюмкин писал, что учился в академии «неоднократно самомобилизуясь на внутренние фронты, на разные командные должности»^[31].

4 марта 1921 года подал заявление о вступлении в РКП(б) (в апреле 1920 года на конференции Союза максималистов Блюмкин и большинство делегатов проголосовали за слияние с РКП[б]), но получил отказ. После повторного заявления — в ЦК РКП(б) — стал членом партии^[32].

Известно о двух «боевых командировках» Блюмкина в период учёбы. В июне 1921 года был направлен в 27-ю Омскую дивизию, подавлявшую крестьянские восстания в Нижнем Поволжье. По показаниям Блюмкина, он был назначен начальником штаба 79-й бригады (штаб находился в Саратове) и временно исполняющим должность командира бригады^{[* 6]}. В конце августа назначен начальником штаба 61-й бригады 21-й Пермской дивизии в Сибири. Осенью 1921 года вернулся в Москву и продолжил учёбу^[34].

Осенью 1922 года был отчислен из академии: по одной версии, за проблемы в учёбе из-за «боевых командировок», по другой — его взял к себе на работу в военный секретариат Лев Троцкий^[35]. В январе — феврале 1923 года участвовал в подготовке выставки «Пять лет Красной Армии». Готовил к печати один из томов трёхтомного собрания сочинений Троцкого. 1 апреля в «Огоньке» был напечатан его очерк (под псевдонимом Я. Сущевский) «День Троцкого». Летом — осенью 1923 года по линии Коминтерна был направлен на конспиративную работу в Германию^[16].

Осенью 1923 года по предложению Дзержинского Блюмкин стал сотрудником Иностранного отдела ОГПУ, в ноябре того же года руководство отдела назначило его резидентом нелегальной разведки в Палестине^[16]. Вместе с ним в качестве его заместителя туда был направлен Яков Серебрянский. В декабре 1923 года они выехали в Яффу, получив задание Вячеслава Менжинского собирать информацию о планах Англии и Франции на Ближнем Востоке. Блюмкин поселился в Яффе под именем мелкого предпринимателя Моисея Гурсинкеля, открыв в качестве «деловой крыши» прачечную, и оказался весьма успешным в своих «банно-прачечных» делах. Весной 1924 года Блюмкин был отозван в Москву, резидентом вместо него остался Серебрянский^[36].

В августе 1924 года был командирован в Тифлис на должности помощника полпреда ОГПУ в Закавказье по командованию войсками ОГПУ, члена коллегии Закавказского ГПУ, уполномоченного ОГПУ и Наркомвнешторга по борьбе с контрабандой, позже стал ещё членом советско-персидской и советско-турецких комиссий. Работал там под псевдонимами Исаков и Ильин, часто бывал в Баку. Почти сразу после приезда участвовал в подавлении антисоветского восстания в Грузии. В сентябре в Баку в гостинице «Новая Европа» поссорился с Есениным, угрожал ему пистолетом^[37].

Летом 1925 года возвратился в Москву, поселился в доме 9/5 в Денежном переулке, 8 августа был направлен в Наркомторг на должность экономиста. Развёлся с Татьяной Файнерман^[16].

В октябре 1926 года был откомандирован из Наркомторга в распоряжение ЦК ВКП(б). Направлен в Иностранный отдел ОГПУ. В ноябре — декабре командирован в Монголию на должность главного инструктора монгольской Государственной внутренней охраны (ГВО) и резидента ОГПУ. В январе 1927 года находился в секретной командировке в Китае. В апреле был вызван для отчёта в Москву. В июне участвовал в поисках «золота барона Унгерна» в Улан-Баторе. Находясь в Монголии, 11 августа подал заявление о выходе из ВКП(б), но через день забрал его по требованию Москвы. В октябре произошёл конфликт Блюмкина и монгольского руководства из-за ареста чекистами инструктора ГВО Нестерова. В ноябре 1927 года Блюмкин был отозван в Москву^[16].

В январе — феврале 1928 года отчитывался перед руководством ОГПУ о работе в Монголии. Вступил в контакт с лидерами «левой оппозиции» в ВКП(б). В марте — апреле лечился и отдыхал в санаториях — в Кисловодске и Гаграх. Весной 1928 года разрабатывал план организации резидентуры на Ближнем Востоке под «крышей» конторы по продаже древнееврейских книг. Координировал операцию по изъятию таких книг из библиотек, хранилищ и частных коллекций. В сентябре выехал в Константинополь под псевдонимом персидского купца Якуба Султанова. Возглавил резидентуру ОГПУ на Ближнем Востоке. В октябре 1928 — апреле 1929 года совершил поездки по Европе под видом скупщика и продавца древнееврейских книг^[16].

По показаниям Блюмкина^[38], 12 апреля 1929 года в Константинополе на улице Пера он встретил Льва Седова, сына высланного из СССР в Турцию Троцкого, а 16 апреля встретился с самим Троцким^{[* 7]}. Составил рекомендации для охраны Троцкого, согласился переправить в СССР письма Троцкого к его сторонникам и несколько его книг^[16]. По утверждению Блюмкина, они договорились поддерживать связь через Льва Седова — только он знал об их встрече^{[40][* 8]}.

В период с 30 мая по 5 августа совершил поездку в Палестину с целью совершенствования работы резидентуры ОГПУ в этом регионе. Выехал в Москву 10 августа, перевозя с собой материалы Троцкого для передачи его сторонникам. В августе — октябре разрабатывал план совершенствования работы резидентуры ОГПУ на Ближнем Востоке. В этот же период поддерживал отношения с Елизаветой Розенцвейг-Горской. 10—11 октября встретился в Москве с бывшими левыми оппозиционерами Карлом Радеком и Иваром Смилгой, которые посоветовали ему «во всём признаться», что касалось его контактов с Троцким. 13 октября Елизавета Горская сообщила руководству ОГПУ о планах Блюмкина бежать из СССР. 15 октября он был арестован. Следствие по его делу шло с 16 октября по 2 ноября. Он давал показания и редактировал стенограмму своих допросов, которая 21 октября была направлена Сталину. 2 ноября Блюмкин писал автобиографию, а 3 ноября Коллегия ОГПУ приговорила его к расстрелу. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило смертный приговор 5 ноября^[16].

Яков Григорьевич Блюмкин был расстрелян в один из дней с 3 по 6 ноября 1929 года в здании внутренней тюрьмы ОГПУ на Лубянке^[16]. Троцкий в 1936 году писал, что: «Расстрел Сталиным Блюмкина произвёл в своё время гнетущее впечатление на многих коммунистов как в СССР, так и в других странах»^[42].

6 июля 1918 года Блюмкин и его напарник, тоже сотрудник ВЧК, эсер Николай Андреев, явились в посольство Германии в Денежном переулке якобы для обсуждения судьбы арестованного чекистами по обвинению в шпионаже дальнего родственника германского посла, австрийского офицера Роберта Мирбаха. Охране посольства было предъявлено удостоверение ВЧК, по которому она уполномочивала Блюмкина и Андреева «войти в переговоры с господином Германским послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к господину послу». Печать на удостоверении была поставлена ничего не знающим о предстоящем событии заместителем председателя ВЧК, левым эсером Вячеславом Александровичем, подпись Дзержинского была подделана^[43].

О происшествии в посольстве рассказывали несколько человек — сам Блюмкин и три сотрудника посольства, двое из которых присутствовали на продолжавшихся не более получаса переговорах. Около 3 часов дня произошло следующее. Сначала безуспешную стрельбу в посла и его помощников в приёмной комнате начал Блюмкин, затем, когда вскочивший с места граф Мирбах бросился в соседний зал, начал стрелять Андреев. В зал были брошены две бомбы, одна из которых взорвалась. Поднявшиеся с пола помощники Мирбаха обнаружили его лежащим на полу в зале в луже крови из головной раны. Андреев и Блюмкин покинули место происшествия через окно и ограду посольства. При этом Блюмкин сломал ногу, выпрыгнув из окна, а перелезая через ограду получил в ногу огнестрельное ранение, но смог добраться вслед за Андреевым до ожидавшего их автомобиля. Из автомобиля в штаб боевого отряда ВЧК Дмитрия Попова в Трехсвятительском переулке его перенесли на руках. Там его подстригли, сбрили бороду, переодели в солдатскую форму и перенесли в лазарет отряда, размещавшийся на другой стороне улицы, то есть сделали всё возможное для скрытия Блюмкина от последующих поисков^[44].

7 июля сбежавшие из своего штаба под натиском большевиков левые эсеры оставили часть раненых бойцов в лазарете. Оставленного Блюмкина, по его рассказам, увезла на автомобиле в первую городскую больницу некая сестра милосердия. В больнице он назвался красноармейцем Григорием Беловым, раненным в бою с отрядом Попова, но долго оставаться там было опасно. Вечером 9 июля Блюмкина увезли из больницы, как он писал, его «внепартийные друзья». Есть предположение, что ими могли быть знакомые по литературной тусовке. В Москве он скрывался до 12 июля — в лечебнице или на частных квартирах — а затем оказался в Рыбинске, где жил под фамилией Авербах и лечил раненую ногу. В начале сентября перебрался в Кимры^[45].

Неизвестно, кто на самом деле убил Мирбаха. Нет ясности в показаниях сотрудников посольства и самого Блюмкина в 1919 году, хотя ему льстило «звание убийцы Мирбаха». Андреева в этой связи вспоминали гораздо реже, но ходили упорные слухи, что именно он убил германского посла, — эти слухи задевали и обижали Блюмкина. Так, выступая в марте 1921 года в Доме печати с рассказом об этих событиях, он счёл необходимым опровергнуть разговоры о том, что Мирбаха убил Андреев (к тому времени Андреева уже не было в живых). Борис Ефимов вспоминал: «Яша потом очень этим гордился, с кем ни познакомится, первое, что говорит — „Я убил Мирбаха!“ Большой был фанатик»^[46].

По опубликованным в 1926 году в Париже воспоминаниям Владислава Ходасевича, весной 1918 года на организованную Алексеем Толстым встречу московских литераторов Сергей Есенин пришёл с подружившимся с ним Блюмкиным — «бородатым брюнетом в кожаной куртке». Среди многочисленных гостей была «поэтесса К.», понравившаяся Есенину. Желая её поразить, он предложил: «А хотите поглядеть, как расстреливают в ЧК? Я это вам через Блюмкина в одну минуту устрою»^[47][48].

В юности Блюмкин писал стихи, был идеалистом-романтиком — это позволило ему легко войти в контакт с Есениным и другими поэтами. Летом 1919 года завязались тесные дружеские отношения с поэтами-имажинистами. По мнению Анатолия Мариенгофа, в тот период «Блюмкин был лириком, любил стишки, любил свою и чужую славу». 24 сентября 1919 года он с другими поэтами подписал устав «Ассоциации вольнодумцев»^[49]. После возвращения в Москву в начале 1920 года Блюмкин часто появлялся в литературных кафе, а в «Стойле Пегаса» даже выступал в роли конферансье — проводил поэтические вечера. Регулярно посещать писательские кафе он начал ещё в мае 1919 года, после того, как был амнистирован. Периодически он исчезал — по делам службы — но потом снова появлялся среди литераторов. Сам как литератор друзьями оценён не был — о каких-либо выдающихся стихотворных или прозаических произведений ничего не известно. Не исключена версия, что посещение литературных тусовок было частью его служебной деятельности^[50].

25 октября 1920 года Есенин после ареста органами ВЧК и недельного содержания в тюрьме был освобождён под поручительство Блюмкина. Об их отношениях свидетельствует автограф на листе, вырванном из неизвестного сборника, предположительно «Радуницы» (1921): «Тов. Блюмкину с приязнью на веселый вспомин рязанского озорника. Сергей Есенин. Москва. Стойло. 26 янв. 21 г.». Встречи продолжались и после возвращения Есенина из-за границы. В августе 1923 года Блюмкин присутствовал на встрече Есенина с Троцким, обещавшим содействие в издании журнала, но в дальнейшем отношения с Есениным ухудшились. 7 сентября 1924 года при встрече на Кавказе произошёл конфликт, когда Блюмкин приревновал Есенина к своей жене и угрожал ему пистолетом. Возможно, что ухудшение отношений объяснялось знанием Блюмкиным проводимого чекистами расследования против крестьянских поэтов, среди которых оказался близкий друг Есенина Алексей Ганин^[49].

В 1990-х годах появились публикации о том^[51], что самоубийство Есенина было инсценировано, а в его смерти основную роль сыграл Блюмкин^[49]. По мнению Ивана Лысцова, это было политическое убийство, совершение которого было поручено Блюмкину^[51]. По версии писателя Виктора Кузнецова, приказ на это мог дать Троцкий, а Блюмкин был его верным оруженосцем и личным порученцем в течение многих лет^[52]. Однако достоверные сведения о пребывании Блюмкина в декабре 1925 года в Ленинграде отсутствуют^[53], а по некоторым данным, он в это время находился за пределами России^[49].

Познакомившись в 1918 году с Осипом Мандельштамом, Блюмкин предложил ему сотрудничать в некоем новом учреждении, которое, по его словам, должно определить эпоху и стать средоточием власти. Жена поэта Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях со слов мужа писала: «О. М. в испуге отказался от сотрудничества, хотя тогда ещё никто не знал, в чём будет специфика нового учреждения… Он всегда как-то по-мальчишески удирал от всякого соприкосновения с властью… Функции этого „нового учреждения“ О. М. впервые понял во время стычки с Блюмкиным»^[54].

В ряде материалов о Мандельштаме сообщается, что поэт вырвал у Блюмкина пачку ордеров на расстрелы, которые тот, похваляясь своим всемогуществом, подписывал в пьяном виде на глазах у компании собутыльников, и разорвал их (например, в интерпретации Георгия Иванова^[55]). Версия стычки по воспоминаниям Надежды Мандельштам^[56]:

Ссора О. М. с Блюмкиным произошла за несколько дней до убийства Мирбаха. […]

Блюмкин, по словам О. М., расхвастался: жизнь и смерть в его руках, и он собирается расстрелять «интеллигентишку», который арестован «новым учреждением». Глумление над «хилыми интеллигентами» и беспардонное отношение к расстрелам было, так сказать, модным явлением в те годы, а Блюмкин не только следовал моде, но и являлся одним из её зачинателей и пропагандистом. Речь шла о каком-то искусствоведе, венгерском или польском графе, человеке, О. М. незнакомом. Рассказывая мне в Киеве эту историю, О. М. не помнил ни фамилии, ни национальности человека, за которого вступился. Точно так он не удосужился запомнить фамилии пяти стариков, которых спас от расстрела в 28 году. Сейчас личность графа легко восстановить по опубликованным материалам Чека: Дзержинский в рапорте по поводу убийства Мирбаха вспомнил, что он уже что-то слышал о Блюмкине…

Хвастовство Блюмкина, что он возьмёт да пустит в расход интеллигентишку искусствоведа, довело другого хилого интеллигента, Мандельштама, до бешенства, и он сказал, что не допустит расправы. Блюмкин заявил, что не потерпит вмешательства О. М. в «свои дела» и пристрелит его, если тот только посмеет «сунуться»… При этой первой стычке Блюмкин, кажется, уже угрожал О. М. револьвером^[57].

Самый известный случай, когда Блюмкин угрожал оружием, описан несколькими очевидцами. Матвей Ройзман вспоминал: «Впервые я увидел его [Блюмкина] в клубе поэтов: какой-то посетитель решил навести глянец на свои ботинки и воспользовался для этого уголком конца плюшевой шторы, висящей под разделяющей кафе на два зала аркой. Блюмкин это увидел и направил на него револьвер: „Я — Блюмкин! Сейчас же убирайся отсюда!“ Побледнев, посетитель пошёл к выходу…» По воспоминаниям Анатолия Мариенгофа, участником инцидента был молодой актёр из театра Всеволода Мейерхольда (Игорь Ильинский), а на возмущённого Блюмкина бросились Мариенгоф и Есенин, который повис на поднятой руке Блюмкина и отобрал пистолет^[58].

Надежда Мандельштам писала, что по мнению её мужа, «Блюмкин был страшным, но далеко не примитивным человеком»; в подобных выходках «он всегда позволял присутствующим разоружать себя… Выхватывая револьвер, беснуясь и крича как одержимый, Блюмкин отдавал дань своему темпераменту и любви к внешним эффектам: он был по природе террористом неудержимо-буйного стиля, выработавшегося у нас в стране ещё до революции»^[59].

Поэты дорожили знакомством с Блюмкиным не меньше, чем он с ними. Владимир Маяковский, ругавшийся с ним на поэтических вечерах, презентовал ему три свои книги — «Про это» (1923), «Два голоса» (1923) и «Париж» (1925) — с дарственными надписями, соответственно: «Дорогому Блюмкину. Маяковский», «Дорогому товарищу Блюмочке. Вл. Маяковский» и «Дорогому Блюмочке. Вл. Маяковский». Вадим Шершеневич посвятил Блюмкину свои знаменитые тогда стихи — «Сердце частушка молитв». На одном из поэтических вечеров летом 1921 года выступал приехавший в Москву Николай Гумилёв. Преследовавший его Блюмкин представился как поклонник его стихов и назвал свою фамилию. В ответ на это, по одним сведениям, Гумилёв со словами: «Тот самый? Убийца Мирбаха? В таком случае — с большим удовольствием. Очень, очень рад…», улыбаясь, пожал руку Блюмкина. По другой версии, он якобы сказал: «Я рад, когда мои стихи читают воины и сильные люди». Встречу с Блюмкиным Гумилёв описал в стихотворении «Мои читатели»^[60]:

В 1919—1925 годах был женат на Татьяне Исааковне Файнерман^{[* 9]} (1897, Вознесенск — после 1970, Москва), дочери известного толстовца и журналиста Исаака Борисовича Файнермана. После окончания гимназии Татьяна поступила в Киевский медицинский институт, затем переехала в Москву и четыре года училась на медицинском факультете Московского университета. В 1917—1918 годах примыкала к левым эсерам. В 1921 году Татьяна Блюмкина сопровождала мужа в командировке в Персию. В 1922 году поступила в Высший литературно-художественный институт. Присутствовала при встречах студентов и преподавателей института с Есениным и другими литераторами. У неё в гостях бывали Иван Приблудный, Наталья Зиновьева (Милонова). После развода с мужем сменила фамилию на Исакову, а отчество на Исаевну. Поступила на работу в Сельхозгиз. В 1934—1941 годах работала в библиографическом кабинете Союза советских писателей^[61].

Во время войны работала медсестрой в военно-санитарных поездах и на санитарных пароходах, награждена медалями «За оборону Сталинграда» и «За участие в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.». После войны работала корректором в типографии МГУ. В 1950 году была арестована за связь с «врагом народа» Блюмкиным и приговорена к десяти годам лишения свободы. Провела в заключении четыре года, в 1955 году была реабилитирована. Сын Мартин (23 апреля 1926 — ?) был дважды женат, имел сына от первого брака, находился под наблюдением психиатра. Татьяна Исааковна проживала с сыном комнате 9 м². Сохранился черновик её заявления с просьбой о помещении её в инвалидный дом. Умерла в Москве в 1970-х годах^[62].

Роман Якобсон описывает случай (относя его к весне 1919 года) в полулегальном кафе в Камергерском переулке. Он сидел там с Маяковским, за соседним столом сидел Блюмкин.

Вдруг вошли чекисты проверять бумаги. Подошли к Блюмкину, а он отказался показать документы. Когда начали на него наседать, он сказал: «Оставьте меня, а то буду стрелять!» — «Как стрелять?!» — «Ну, вот как Мирбаха стрелял». Они растерялись, и один из них пошёл позвонить, чтобы узнать, что делать. А Блюмкин встал, подошёл к тому, кто стоял у двери, пригрозил ему, чуть ли не револьвером, оттолкнул его и ушёл.

Блюмкин был образованным человеком. Со мной он разговаривал тогда на тему «Авесты» — он занимался древнеиранским языком, у него были филологические интересы^[63].

В 1920-е годы Блюмкин был одним из самых известных людей Советской России. Большая советская энциклопедия в своём первом издании (главный редактор О. Ю. Шмидт) уделила ему более тридцати строк, однако в последующих изданиях БСЭ информация о Блюмкине отсутствует.

Валентин Катаев в повести «Уже написан Вертер» наделил своего героя, Наума Бесстрашного, его чертами и портретным сходством^[64]. Многие крупные литераторы и другие деятели искусства, помимо его близких друзей-имажинистов, упоминают Блюмкина в своих мемуарах, создавая не очень приятный портрет «романтика революции»^[65]:

• Борис Пастернак об одном из вечеров в кафе «Домино»: «К нам вскоре подсела „знаменитость“ — убийца посла Вильгельма II графа Мирбаха левый эсер Блюмкин, бородатый брюнет плотного телосложения».
• Вадим Шершеневич: «Блюмкин был очень хвастлив, так же труслив, но, в общем, милый парень, который в свои двадцать два года казался сорокалетним».
• Матвей Ройзман: «Яков Блюмкин сразу привлекал внимание: среднего роста, широкоплечий, смуглолицый, с чёрной ассирийской бородой. Он носил коричневый костюм, белую рубашку с галстуком и ярко-рыжие штиблеты».
• Борис Лавренев о вечере в кафе, который вёл Блюмкин: «Развязный и крикливый, отрастивший бородку „под Троцкого“, Блюмкин держался в кафе хозяйчиком и командовал парадом».
• Борис Ефимов: «Я не раз потом встречал Блюмкина в редакциях, в творческих клубах, в обществе журналистов, писателей, и повсюду он любил находиться в центре внимания, всячески давая понять, что он личность — историческая, разглагольствуя о былях и небылицах своей биографии. Помню, в какой-то компании Блюмкин патетически рассказывал, как схваченный белогвардейцами и поставленный ими „к стенке“, он, в ожидании расстрела, гордо запел „Интернационал“. „Что же было дальше?“ — с интересом спросил писатель Лев Никулин. „Меня спасли прискакавшие в этот момент будённовцы“, — не задумываясь, ответил Блюмкин. В таком стиле Блюмкин рассказывал о себе, где бы ни появлялся».
• Виктор Ардов: «Это был некрасивый еврей, похожий на иллюстрации к Шолом-Алейхему, да ещё с заячьей губой».
• Анатолий Мариенгоф: «Он был большой, жирномордый, чёрный, кудлатый с очень толстыми губами, всегда мокрыми. И обожал — надо не надо — целоваться. Этими-то мокрыми губами!»

Выглядит на этом фоне исключением^[66]:

• Виктор Серж: «Его невероятно худое, мужественное лицо обрамляла густая чёрная борода, тёмные глаза были тверды и непоколебимы».

Однако, судя по свидетельствам его друзей, поведение «бесстрашного террориста» часто вызывало сомнения в его героизме и непоколебимости. Многие знавшие Блюмкина в это время и оставившие воспоминания о нём, отмечают две черты его характера — он был большой хвастун и большой трус. В 1919—1922 годах, когда он находился в основном в Москве, черты «паникерства» в его поведении бросались в глаза. Он боялся многого и многих, например немецких агентов. «Он всегда был убеждён, что кто-то собирается его убить, — вспоминал Вадим Шершеневич. — В каждом посетителе он видел шпиона, приехавшего из Москвы специально за ним». Боялся он и своих коллег-чекистов — ему в любой момент могли припомнить его старые дела. Однако больше всего он боялся своих бывших однопартийцев — левых эсеров. Часть из них по-прежнему считала его предателем^[67].

Анатолий Мариенгоф пишет: «…Блюмкин сделал из нас свою охрану. Не будут же левоэсеровские террористы ради „гнусного предателя“ (как именовали они теперь своего проштрафившегося „героя“) приканчивать бомбочкой двух молодых стихотворцев. <…> Мы почти каждую ночь его провожали, более или менее рискуя своими шкурами. Ведь среди пылких бомбошвырятелей мог найтись и такой энтузиаст этого дела, которому было бы в высшей степени наплевать на всех подопечных российского Аполлона. Слева обычно шёл я, справа — Есенин, посерёдке — Блюмкин, крепко-прекрепко державший нас под руки»^[68].

В современных текстах^{[* 10]} отношение к Блюмкину отрицательное^[69], при его характеристике историками зачастую используется термин «террорист»^[70]. Евгений Матонин отмечает:

Сегодня его личность и его жизнь часто изображаются в каком-то инфернальном свете. В некоторых публикациях Блюмкин выглядит чуть ли не посланцем Абсолютного Зла на Земле. Но, разумеется, всё гораздо сложнее.

Убийца, авантюрист, убеждённый и искренний революционер, хвастун, врун, друг поэтов и писателей, интриган, литератор-дилетант, советский разведчик-нелегал, талантливый коммерсант и, несомненно, романтик — это всё он, Яков Блюмкин.

Русская революция 1917 года вообще породила целую когорту ярчайших и вместе с тем таинственных личностей. Военачальники и ораторы, партийные деятели и шпионы, авантюристы и идейно убеждённые люди, откровенные бандиты и бескорыстные герои, кровавые маньяки и гуманисты-идеалисты — они действительно были «детьми революции» и вместе с тем во многом определили ее «лицо». Яков Григорьевич Блюмкин — один из них^[71].

• Шестое июля (1968) — Вячеслав Шалевич
• Есенин (2005) — Гоша Куценко
• «Долоон бурхан харвадаггүй» / «Семь богов не стреляют» (Монголия, 2012) — В. В. Баталов.
• Хроники русской революции (2025) — Станислав Дёмин

Комментарии

Источники

• Велидов А. С. Похождения террориста: Одиссея Якова Блюмкина. — М.: Современник, 1998. — 271 c. — (Под грифом «Секретно»). — ISBN 978-5-270-01626-5.
• Густерин П. В. Советская разведка на Ближнем и Среднем Востоке в 1920—30-х годах. — Саарбрюккен, 2014. — ISBN 978-3-659-51691-7.
• Ивашов Л. Г. Опрокинутый мир. Тайны прошлого — загадки грядущего: Что скрывают архивы Спецотдела НКВД, Аненербе и Верховного командования Вермахта. — М.: Книжный мир, 2016. — 416 с. — ISBN 978-5-8041-0802-2.
• Леонов Б. А. Последняя авантюра Якова Блюмкина. — М.: Отечество, 1993. — 48 с. — («Из истории отечественной разведки КГБ»).
• Матонин Е. В. Яков Блюмкин: Ошибка резидента. — М.: Молодая гвардия, 2016. — 448 с. — ISBN 978-5-235-03863-9.
• Первушин А. И. Оккультные тайны НКВД и СС. — СПб.: Нева, М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999. — ISBN 978-5-224-00335-8.
• Савченко В. А. Авантюристы гражданской войны. — М., 2000.
• Сушко Ю. М. Девять жизней Якова Блюмкина. — М.: Центрполиграф, 2012. — 381 с. — ISBN 978-5-227-03222-5.
• Шишкин О. А. Битва за Гималаи. НКВД: магия и шпионаж. — М.: ОЛМА-Пресс, 1999. — 398 c. — ISBN 978-5-224-00252-8.

• Блюмкин Яков — статья из Электронной еврейской энциклопедии
• Евгений Рябинин: «Личный враг Сталина» (документальный фильм о Якове Блюмкине)
• «Защитим имя и наследие Рериха». Том 1. Документы. Публикации в прессе. Очерки. — М.: Международный Центр Рерихов, 2001.
• Лев Троцкий: «Восстание левых эсеров»
• Архивы Берзина
• Ярослав Леонтьев, Евгений Матонин. Легенды о Якове Блюмкине. Программа «Цена революции» на «Эхо Москвы». 28 февраля 2016 года
• Зинин С. И.. Есенин и его окружение . zinin-miresenina.narod.ru. Дата обращения: 19 октября 2024.