Библиотеки Древнего Рима

Библиоте́ки в Дре́внем Ри́ме появились относительно поздно, примерно ко II веку до н. э. Римское государство, в отличие от древнегреческих и эллинистических правительств, не интересовалось системой образования и накопления книг. Первые библиотеки в Риме были частными, их фонды составлялись из греческих книг, захваченных во время завоеваний. Только на рубеже новой эры императоры стали заботиться о библиотеках, финансировать их создание и копирование книг.

Античные библиотеки представляли собой статусные учреждения, в которых хранились канонические наборы текстов, упоминаемые в источниках как военная добыча и предмет гордости правителей или частных владельцев. В ареале греческой культуры — с центрами в Афинах и Александрии — именно правитель (демократически избранный архонт, тиран или царь) осуществлял накопление эталонных литературных текстов, передаваемых от поколения к поколению. Даже глава философской школы ассоциировался с политической властью. Данную концепцию попытался воссоздать в Риме Юлий Цезарь, но неудачно. Создаваемые от времени Августа публичные библиотеки имели статус собственности римского народа и, по-видимому, предназначались не столько для сохранения и передачи письменных текстов, сколько для декламации общественно значимых и одобряемых императорами произведений. Предположительно все императорские библиотеки финансировались из фиска или эрария. В символическом смысле библиотеки выражали заботу императорской власти о высокой культуре (пайдейе), позволяя заявлять о Риме как центре цивилизации.

Книжная культура Рима достаточно хорошо известна из литературных источников золотого века латинской литературы. Сохранилась единственная целостная библиотека того времени — на вилле Папирусов в Геркулануме. В I—III веках в Риме насчитывалось семь или девять библиотек, связанных с крупнейшими храмами и общественными пространствами, как минимум две из них включали секции латинской и греческой литературы. Согласно археологическим данным, фонды крупнейших библиотек могли составлять около 20 тысяч папирусных свитков. Последние упоминания о публичных библиотеках встречаются в императорских указах IV века, но, судя по отрывочным сведениям, в какой-то форме некоторые из них существовали ещё в 470-е годы — на излёте существования Западной Римской империи. Частные библиотеки подчас имели объём, сопоставимый с фондами императорских библиотек. Существование крупных провинциальных книжных собраний дискутируется, известны два здания, специально спроектированных и построенных для библиотечных нужд — Библиотека Цельса в Эфесе и Библиотека Рогатиана в Тимгаде.

Исследовательница-антиковед Ду Юньли (Колумбийский университет), ссылаясь на Элиана и Авла Геллия («Аттические ночи», VII, 17, 1), отмечала, что в античном понимании делом собирания эталонных литературных текстов, передаваемых от поколения к поколению, должен заниматься правитель. Целостное книжное собрание, понимаемое именно как библиотека, было впервые создано Писистратом в Афинах, а далее главным книжным и интеллектуальным центром грекоязычного Средиземноморья стала Александрийская библиотека, при сохранении культурного афиноцентризма. Тертуллиан в «Апологетике» называл Писистрата образцом для Птолемея Филадельфа при основании царской библиотеки в Александрии; о том же писал и Исидор Севильский в «Этимологиях» (VI, 3, 3-5). Для классической античности и эллинизма Афиней перечислял крупнейшие библиотеки, принадлежавшие Поликрату, Евклиду Афинскому, Никократу Кипрскому, Еврипиду, Аристотелю и Теофрасту, а также Пергамскую царскую библиотеку. Иероним Стридонский гораздо позже упоминал (послание 34), что мученик Памфил подражал Писистрату и Деметрию Фалерскому в собирании книг^[1]. В этом перечне, по-видимому, смешиваются две разных традиции, которые условно можно обозначить как государственно-политическую и частную. Согласно всем свидетельствам, именно Писистрат начал установление эллинского книжного канона, и под его непосредственным руководством был создан эталонный текст «Илиады» и «Одиссеи» на основе разнообразных версий, бытующих в разных греческих полисах (об этом упоминал Цицерон: «Об ораторе», III, 37, 37)^{[Комм. 1]}. Во время Панафинейских игр канонические тексты эпоса исполнялись в единообразном установленном порядке, создавая духовную основу эллинского единства и культурной идентичности. Иными словами, первая в античном мире библиотека предназначалась для устной декламации, а не тиражирования письменного слова. Примечательно также то, что единственным основанием для формирования канона являлся авторитет политического лидера^{[3][Комм. 2]}.

В античной литературе представлена и вторая чётко выделяемая генеалогическая линия, согласно которой возникновение библиотек связывается с частной деятельностью философов, чей интеллектуальный и ритуальный авторитет передавался через книги для круга образованных учеников и представителей иных философских школ, а затем и политиков. У Ксенофонта упоминается Евтидем, собеседник Сократа, который собирал книги «так называемых любомудров» и продолжал пополнять свою коллекцию («Воспоминания о Сократе», IV, 2, 8). Несмотря на недоверие Платона к письменному слову, ярко выраженному в «Федре», античная традиция приписывала ему страсть к собиранию книг, а Тимон критиковал за приобретение текстов пифагорейской философии, знакомство с которыми отразилось в «Тимее». У Диогена Лаэрция приводятся тексты завещаний четырёх философов школы Аристотеля и перечни их сочинений, благодаря которым можно прояснить историю формирования его библиотеки. Например, он купил книжное собрание Спевсиппа за три таланта серебра («О жизни, деяниях и изречениях знаменитых философов», IV, 5). Спевсипп был назван душеприказчиком Аристотеля, и предание связывало его с приобретением платоновской библиотеки. Теофраст передал свою библиотеку племяннику Нелею; судя по списку, там были и рукописи самого Аристотеля, сочинения его преемников и дополнительные приобретения. Особо отмечено, что сад, аллея и портик Ликея открыты для посещения лицами, «желающими учиться», в их числе: Гиппарх, сам Нелей, Стратон, Каллин, Демотим, Демарат, Каллисфен, и некоторые другие. Стратон передал Птолемею Филадельфу некие «наставления», за что получил 80 талантов серебра. Вероятно, здесь каким-то образом описана связь школы перипатетиков и Александрийского мусейона^[5]. У Афинея («Пир мудрецов», 3) содержится предание, что Нелей продал книги Аристотеля и Теофраста царю Птолемею Филадельфу, который соединил их с текстами, приобретёнными в Афинах и на Родосе, и поместил в Александрийскую библиотеку. У Страбона приводится альтернативное предание: именно Аристотель основал перипатетическую библиотеку, которая через Теофраста досталась Нелею, чьи потомки оставили собрание в небрежении, свалив книги в Скепсисе — городе в Троаде. Наследники Нелея не пожелали передать книги царю Эвмену I, и почти два века библиотека гнила от сырости и пожиралась насекомыми. Наконец, в I веке до н. э. кто-то из наследников продал остатки книг Апелликону Теосскому (возможно, начальнику афинского монетного двора), который занимался восстановлением подлинных рукописей Аристотеля и Теофраста, переписывая их и заполняя по другим рукописям пробелы. По преданию, Апелликон обманным путём добыл много рукописей из афинского Метроома — хранилища эталонных литературных и эпических текстов. После смерти Апелликона в 84 году до н. э. Луций Корнелий Сулла перевёз перипатетическую библиотеку в Рим, где эти тексты распространяли Тираннион и книготорговцы. Качество этих рукописей признавалось весьма скверным. Плутарх в жизнеописании Суллы подтверждает многие из этих сведений, говоря, что рукописи Аристотеля и Теофраста прибыли в Рим в плохом состоянии, и, поскольку были мало известны образованной публике, Тираннион упорядочил большинство имеющихся трудов. Публикацию книг и каталога сочинений осуществил схоларх перипатетиков Андроник Родосский именно по рукописям, сверенным Тираннионом^{[Комм. 3]}. В жизнеописании Плотина его ученик Порфирий утверждал, что Андроник существенно перекомпоновал порядок трудов Аристотеля и Теофраста, объединив повторения и распределив тексты по тематическому принципу^[7].

Александрийская библиотека не может считаться возникшей на пустом месте, несмотря на античную традицию, подчёркивавшую отсутствие её аналогов. Напротив, царская библиотека Птолемеев объединяла ранее существовавшие греческие книжные собрания, а в инокультурном — египетском — окружении способствовала концентрации общегреческой языковой и религиозной идентичности. Тертуллиан и Исидор — христианские позднеантичные авторы — подчёркивали прямую генетическую связь между Афинами Писистрата и Александрией Птолемея Филадельфа — «Новыми Афинами». Именно у Исидора прямо говорится, что власть Птолемеев опиралась на авторитет греко-македонского прошлого. Именно в эллинистическую эпоху начинается соперничество царей в строительстве собственных библиотек и собирании государственных книжных собраний. Возникло и предание, что персидский царь Ксеркс, который сжёг Афины, захватил библиотеку Писистрата, и её вернул только царь Селевк Никатор. Плинию Старшему было неизвестно, какая из библиотек была основана раньше — Александрийская или Пергамская (Естественная история, XXXV, 2, 10), а Витрувий утверждал, что именно пример соперников — Атталидов — побудил Птолемеев вложиться в создание библиотеки и основать игры в честь Муз и Аполлона, на которых писатели и поэты получали призы наравне со спортсменами. Тексты были преимущественно греческими, за исключением случаев перевода особо важных «варварских» писаний на греческий язык. У Афинея сообщается, что Птолемеи ориентировались на книги, списками которых торговали в Афинах и на Родосе; а Гален (в «Комментарии к Гиппократу») передал предание, что Птолемей требовал у каждого корабельщика, входящего в александрийскую гавань, предъявлять имеющиеся на борту книги. Если таковых не было в библиотеке, их копировали с пометой «корабельная»^{[Комм. 4]}. Существует также версия, что ядром Александрийской библиотеки были книги Аристотеля, которые переписывали для обучения Александра. Плутарх уверял, что царь-завоеватель пользовался редакцией «Илиады», составленной лично Аристотелем, и эта рукопись сопровождала его во всех походах. Забальзамированное тело Александра упокоилось именно в Александрии, и здесь веками существовал его культ^[9].

Глава Александрийской библиотеки Каллимах составил каталог царского книжного собрания, вероятно, по философской категоризации самого Аристотеля. Вероятнее всего, Андроник Родосский следовал уже сложившемуся канону и образцу, который противостоял платоновскому требованию изгнания поэтов из государства философов: в Александрии сохраняли и переписывали как изящную словесность, так и эпос, священные и философские сочинения. В Египте работал и Деметрий Фалерский — прямое связующее звено между Мусейоном и перипатетической Академией. Тертуллиан уверял, что именно Деметрий заинтересовался иудейскими писаниями и стал инициатором их перевода на греческий язык; Иосиф Флавий приписывал инициативу царю Птолемею Филадельфу. Иными словами, египетские цари не сводили источники собираемых книг к одному направлению. Епифаний в трактате «О мерах и весах» (9) утверждал, что египетский монарх пожелал собрать и перевести все труды всех народов в библиотеку, и это были эфиопские, персидские и индийские сочинения. Согласно Ду Юньли, это не противоречило птолемеевской политике, ибо обладание значимыми текстами других народов подчёркивало их подчинение Египетскому царству^[10]. Государственная заинтересованность в древних текстах вызвала появление разнообразных фальсификаций: Гален в упоминавшемся комментарии уверял, что до основания Пергамской и Александрийской библиотек подделок древних текстов не существовало. Бурное развитие текстуальной критики и филологии в Александрии стало сознательной стратегией государства, которое не просто решало практические задачи установления подлинности текстов и рукописей, но и утверждало приоритет высшей — эллинской — культуры. Метод, применяемый при исследовании гомеровских текстов Зенодотом для исключения неприемлемых или явно инкорпорированных фрагментов при помощи редакторских знаков, именуется athetismos. Полибий это слово производил от глагола atheteo — «нарушение договора», и данный термин в первую очередь применялся к официальным документам. То есть филологическая работа в Мусейоне носила политический характер: удаление сомнительных строк из эпоса Гомера служило для поддержания античной гражданской идентичности, покровительницей которой выступала царская власть^[11].

После римского завоевания Египта в 30 году до н. э. статус Александрийской библиотеки оставался высоким, так как библиотека по-прежнему существовала в контексте верховной политической власти. Римские императоры как минимум в течение двух веков издавали административные постановления в отношении библиотеки, хотя статус интеллектуалов, работавших в Мусейоне, претерпел существенные изменения. Должность великого библиотекаря, занимавшего также пост наставника наследника престола (или наоборот), существовала ещё в 80-е годы до н. э. при Птолемее IX. На одном из оксиринхских папирусов II века нашей эры приводится генеалогия выдающихся александрийских библиотекарей с указанием наставничества над будущими царями, то есть в эллинистическом Египте память об этой традиции была стойкой^[12]. Характеризуя данную традицию, историк философии Мирто Хатзимихали (Кембриджский университет), ссылаясь в том числе на Ду Юньли, писала, что метанаучные практики александрийских поэтов-филологов стали органической частью общеантичного литературного канона, и их схолии изучались наравне с текстами, на которые они писались. Дискуссии о подлинности или подложности тех или иных текстов завершились, сложившийся канон поддерживался посредством цитирования, комментирования и компиляции. Эти практики активно внедрялись ещё в царствование Августа в лице Ария Дидима, чьи предшественники, очевидно, стремились вносить в фонды библиотеки свои собственные тексты. Вероятно, имевший место в 48 году до н. э. александрийский пожар, погубивший значительные книжные фонды, обозначил угрозу утраты канонических текстов и резко активизировал комментаторские и охранительные практики в интеллектуальной жизни^[13].

Вышеуказанное подтверждается Светонием в жизнеописании Клавдия: обладая литературными амбициями как на латинском, так и на греческом языке, император повелел пристроить к Александрийскому Мусейону отдельное здание. Там хранились два его сочинения на греческом языке: «История этрусков» в двадцати книгах и «История Карфагена» в восьми книгах. Этрусскую историю читали вслух в течение целого года, а историю Карфагена читали лучшие ораторы во время публичных выступлений. Это прямо связывалось с писистратовыми Панафинейскими чтениями, гарантировавшими сохранность текста, который изустно запоминало множество слушателей. Император Домициан, хотя и не слишком увлекался свободными искусствами, вносил большие средства на восстановление римских библиотек, пострадавших во время гражданской войны, искал эталонные экземпляры и даже посылал учёных в Александрию для сверки и исправления рукописей. Иными словами, государственная эллинская традиция существовала и в I веке нашей эры. Глава Римской империи не полагался на содержимое частных книжных собраний, а обращался к образцовому интеллектуальному центру средиземноморского мира. В следующем столетии император-филэллин Адриан основал новую библиотеку в Афинах, то есть сознательно вернул эллинскую книжную культуру к её истокам. О «непревзойдённом книгохранилище» в Афинах свидетельствовал Аристид; у Павсания упоминается, что книги хранились в храме Геры, также воздвигнутом по повелению императора. Спустя два века о великолепии Афинской библиотеки свидетельствовал Евсевий Кесарийский. Ду Юньли называла данный процесс «палимпсестом» — актуализацией «предшествующей древности»^[14][15].

Слава Александрийской библиотеки в значительной степени затмила существование крупных книжных центров в других городах эллинского мира. В монографии Дзено Платти 1968 года было доказано существование библиотек в Дельфах, Эпидавре, городах Македонии и Пелопоннеса и Малой Азии, иногда небольших. Пергамская библиотека располагала оригинальными рукописями Демосфена, которые были перевезены в Александрию только при Марке Антонии. Данные центры сохранялись и поддерживались и при римской власти, сделавшись базами так называемой второй софистики. Как подчёркивала Ду Юньли, античные библиотеки — это статусные учреждения, которые содержали и распространяли канонические наборы текстов, являлись желанной военной добычей и предметом гордости правителей или частных владельцев. Передачу рукописей Аристотеля и афинских трагиков в Александрию, а затем и в Рим исследовательница сравнивала с наследием Александра Македонского и его разделом диадохами^[16][17].

Римская традиция относила возникновение литературы на латинском языке к III веку до н. э. Около 240 года до н. э. Ливий Андроник осуществил постановки адаптаций греческой комедии и трагедии; это считается первым известным свидетельством о латинских литературных текстах. Косвенно этот факт свидетельствует об общественном интересе к книгам и книжной культуре, а также и о том, что в Риме имелась возможность обращаться к греческим литературным текстам. Вероятнее всего, их было можно получить на юге Италии, но вольноотпущенник Андроник едва ли имел возможность приобретать книги. Скорее всего, библиотекой греческих текстов обладал его бывший хозяин и патрон. Первое археологическое свидетельство интереса к греческим книгам относится ко II веку до н. э. — это книжный список на стене гимнасия в Тавромении на Сицилии, вероятно, исполнявший роль каталога местного библиотечного собрания^[18]. Государство не оказывало на эти процессы никакого влияния: Плиний Старший в «Естественной истории» (XVIII, 22) сообщал, что когда в конце Второй Пунической войны в руки римлян попало большое количество карфагенских книг, сенат распорядился передать их союзным правителям Северной Африки. Плутарх в биографии Павла Эмилия сообщал, что полководец разрешил своим сыновьям забрать всю вывезенную им в 167 году до н. э. библиотеку македонского царя Персея^[19]. Антиковед Майкл Аффлек отмечал, что, во-первых, сообщение Плутарха отстояло от времени происходящих событий на три века, и, во-вторых, археологические свидетельства доказывают, что Италия и Рим обладали письменной культурой в течение не менее чем 400 лет, и совершенно невозможно, чтобы до 168—167 годов до н. э. в столь крупном городе не существовало книжных собраний. Ничто не опровергает предположения, что целые библиотеки уже доставлялись в Рим в качестве военной добычи. Однако имеющиеся античные свидетельства (кроме Плутарха, ещё у Полибия и Исидора Севильского, скорее всего, цитировавшего Марка Теренция Варрона), двусмысленны. Их можно истолковывать и так, что до II века до н. э. в Риме уже имелись коллекции книг, но не столь большие, как библиотека Персея. Её значение, вероятно, в том, что римская аристократия познакомилась с принципами библиотечного дела, практикуемыми на эллинистическом Востоке^[20]. Известно, что именно Варрон составил сочинение «О библиотеках» в трёх книгах на латинском языке^[21].

Майкл Аффлек отмечал недооценку роли римского жречества и храмов в распространении латинской литературы и собирания текстов. Храмы от начала письменных упоминаний о них исполняли определённые архивные функции, а связанность римских ритуалов с использованием письменного слова носила фундаментальный характер. Римская религия предполагала наличие строгих договорных обязательств между людьми и богами, а также точнейшего соблюдения протокольных норм и формул при совершении жертвоприношений. В теории это предполагает наличие формуляров и ритуальных справочников, а учитывая число церемоний для каждого культа и числа праздников в годичном цикле, число ритуальных книг «может ошеломить». Впрочем, альтернативная точка зрения гласит, что ритуалы передавались изустно в римских семьях, традиционно связанных с религиозными культами, тем более что ритуалы являются серией действий, в которых можно обойтись и без письменных руководств. С другой стороны, у Тита Ливия говорится, что царь Нума Помпилий, учреждая жречество, заботился и о письменных инструкциях для поддержания ритуалов, а царские инструкции скреплялись печатью. В инструкциях прописывалось, какие жертвы, в какие дни и в каких храмах должны были приноситься, а также источники доходов для непрерывного проведения ритуального цикла. Однако у того же Тита Ливия говорится, что записи, составленные до вторжения галлов, уже не существовали в его время. Упоминается также эдикт претора Марка Эмилия конца III века до н. э., согласно которому любое частное лицо, владевшее письменными текстами пророчеств, молитв и ритуальных формул, обязано было их сдать в преторскую канцелярию. В имеющихся фрагментах труда Варрона прямо упоминаются «книги понтифика», вероятно, содержащие ритуальный протокол; у Ливия они называются «церемониальными книгами». Жрецы долгое время были ответственны и за римскую правовую систему и хранили юридические тексты. Около 300 года до н. э. эдил Гней Флавий обнародовал гражданские законы, ранее хранившиеся тайно у жрецов (тайное хранилище именуется термином penetralia). В литературных источниках упоминается, что архивные функции исполняли храмы Юпитера, Цереры и Атриум Свободы (впоследствии именно в этом здании будет размещена первая в Риме общественная библиотека). В помещении, где собирались понтифики — Регии — хранились регулярно обновляемые анналы, которые впоследствии были объединены в Annales maximi. Археологические свидетельства подтвердили ведущуюся в этом месте письменную деятельность, но они показывают, что Регия опустошалась пожарами, как минимум, четыре раза до конца периода Республики. Место хранения документов авгуров неизвестно, только у Павла Орозия говорится, что оно располагалось на Капитолии. В целом в среде антиковедов сложился консенсус, что в эпоху Республики римское государство не заботилось ни о книжном, ни об архивном деле, а жреческие анналы иногда выставлялись публично. М. Аффлек предполагал, что желание Эмилия Павла привезти в Рим большое собрание трофейных книг также не могло возникнуть случайно и, по-видимому, могло быть связано с деятельностью авгуров. Связь последующих императорских публичных библиотек с храмами, вероятно, подтверждает эту версию. Принципиально важно, что римская книжная традиция сильно отличалась от греческой, в которой библиотечные центры были связаны с политическими и общественными пространствами, но не с храмами^[22].

Появление в римском обществе таких фигур, как Ливий Андроник и Плавт, свидетельствует о существовании пространства, позволявшего писателям существовать только на литературные гонорары или театральные постановки своих произведений. У Тита Ливия сообщается, что в 207 году до н. э. Ливий Андроник за сочинённый им гимн, который привлёк на сторону Рима удачу во Второй Пунической войне, получил храм Минервы на Авентине, открытый для церемоний и жертвоприношений литераторов и актёров. Это первое свидетельство, что римские люди искусства имели собственную коллегию. Не исключено, что средства и ресурсы такой коллегии позволяли создать для писателей, поэтов и драматургов собственную библиотеку при храме, пополняемую за счёт пожертвований влиятельных патронов. Существует надпись II века н. э., сообщающая о дарении библиотеки богатым благотворителем для ассоциации писателей и музыкантов; нечто подобное могло произойти и на четыре столетия раньше. В число вероятных покровителей интеллектуалов может быть включён Марк Фульвий Нобилиор, воздвигший храм Геркулеса Музического, куда поместил изображения Геракла Мусагета (Водителя Муз) и самих Муз, захваченные в Амбракии; статую Геркулеса даже отчеканили на монетах. Позднее в этот храм Нобилиор поместил экземпляр «Фаст» Энния, которому покровительствовал. Из представителей знатных семейств библиотеки имелись у Фабия Пиктора и Катона Старшего. Фабий создал одну из самых ранних историй Рима на греческом языке, взяв за основу труд Диокла из Пепарета. Катон Старший известен как плодовитый латинский писатель, который занимался тематикой агрономии, медицины, права, военного дела и истории, что требовало обращения к широкому диапазону греческих текстов. Гай Сульпиций Галл служил в Македонии под началом Эмилия Павла, а Цицерон приводил в пример его учёность, в частности, искусство трактовать природные знамения. Очень вероятна его связь с авгуровской или понтификальной библиотеками^[23].

Значительные количества книг были захвачены Лукуллом во время последней войны с Митридатом; и Страбон, и Плутарх категорически утверждали, что именно в Риме впервые во всей Италии появились трофейные библиотеки^[24]. Огромная добыча досталась Лукуллу в Амасии в 71 году до н. э.; этот город называли «Афинами Понта»^[25]. Плутарх писал о книжных трофеях так:

Он [Лукулл] собрал множество книг, красиво написанных, и ещё больше славы, чем приобретение их, доставило ему их использование. Библиотеки его были открыты для всех желающих, и их портики и залы для занятий могли беспрепятственно посещаться всеми эллинами…

— Сравнительные жизнеописания. Лукулл, 42

Эти книжные собрания произвели в определённой степени интеллектуальный переворот в римском обществе времён поздней Республики. В первую очередь, римские интеллектуалы открыли для себя Аристотеля, без изучения трактатов которого было бы немыслимо творчество Лукреция и Цицерона. Корпус трудов Аристотеля, доставленный в Италию, делился на две половины — экзотерическую, отмеченную изощрённостью и изысканностью литературного стиля (именно от этой части наследия философа не осталось почти ничего), и эзотерическую, доступную ранее только представителям узкого «внутреннего круга» школы перипатетиков. Важным открытием второй половины XX века стало осознание, что римские авторы редко обращались к подлинным трудам Аристотеля, используя некую альтернативную традицию толкований и вторичных комментариев, отражавших именно эзотерическое учение; корпус текстов из подлинной библиотеки основателя Ликея был доступен лишь узкому кругу специалистов. Примечательно и то, что в этом кругу часто смешивались сочинения Аристотеля и Теофраста, что подтверждается и материалами геркуланумских папирусов^[26]. Цицерон, судя по его трактату «О пределах блага и зла» (De fin., III, 7), пользовался библиотекой Лукулла на его вилле в Тускуле, где у самого Марка Туллия также имелось поместье; там же он застал Марка Катона, то есть, как утверждал и Плутарх, библиотека носила «полупубличный» характер. Антиковед Фабио Тутроне подчёркивал, что нельзя проводить параллели между «нашим постромантическим взглядом» на культурную жизнь и частными социальными сетями Древнего Рима. Даже в императорскую эпоху степень публичности библиотек станет совершенно другой^[27]. Прибытие в Рим как минимум двух крупных библиотек (ещё Афинской, доставленной Суллой в виде трофея в 84 году до н. э.) превратилось в своего рода катализатор общественной жизни, а материалы, которые содержались в библиотеках, получили политическое значение. У Саллюстия страсть к литературе представлена как политическое кредо; в описании Югуртинской войны интерес к литературе у Суллы является частью его негативной характеристики. По описанию Цицерона (Luc., II, 1-10) таланты Лукулла как полководца усиливались от чтения им исторических трудов (res gestae) и общения с учёными (periti). При этом библиотека Суллы после смерти диктатора досталась его сыну, опекуном которого был именно Лукулл. Судя по одному из писем Цицерона, книжное собрание было перевезено в Кумы, где он также имел возможность пользоваться её фондами во время сенатских каникул^[28].

Одним из важнейших источников по бытованию, комплектованию и использованию библиотек поздней Римской Республики являются письма Цицерона. Сам Марк Туллий Цицерон располагал обширной библиотекой, которая пополнялась как путём наследования и дарения^{[Комм. 5]}, так и покупки книг и их копирования силами домашних и профессиональных писцов^{[Комм. 6]}. Самые первые упоминания библиотеки относятся к 67—66 годам до нашей эры в четырёх письмах к Аттику (Ad. Att., I, 10; II, 4, 1, и т. д.). Это не случайно: Тит Помпоний Аттик, более всего известный как издатель сочинений Цицерона, был также первым римским предпринимателем, профессионально занявшимся книжной торговлей. В самых ранних сохранившихся письмах к Аттику речь шла о намерении Цицерона приобрести целую библиотеку, хотя и неизвестно, состоялась ли эта сделка, — судя по контексту, сумма была велика, и ритор не мог или не желал сразу выплачивать всю стоимость. К тому времени Марку Туллию было сорок лет, он был известным оратором и автором руководства по риторике, поэтому вряд ли до этого не имел книжного собрания. Его путешествие в Афины и на Родос в молодости профессор Университета Джорджии Т. Кит Дикс сравнивал с путешествием Джефферсона в Париж, который в каждый свободный час посещал парижские книжные магазины, перебирая том за томом. В переписке Цицерона и Аттика примечательно, что книги упоминаются одновременно с покупками статуй и иных произведений искусства для Тускуланской виллы (статуи обошлись в 20 000 сестерциев, не считая стоимости перевозки)^{[Комм. 7]}, но редкости имели первостепенное значение, ибо Аттик выступал как агент третьего лица или лиц, а книги уже находилась в его руках (Ad. Att., I, 7; I, 10, 3; I, 11, 3; I, 4, 3; I, 9, 2). Библиотека предназначалась именно для загородной виллы, удовольствие от пользования которой связывалось в письмах Цицерона только с периодом отдыха от дел в столице; два её «гимнасия», то есть двора, владелец назвал Академией и Ликеем — в честь школ Платона и Аристотеля^[25][33].

Книжная торговля в Риме начинает упоминаться около 54 года до н. э., когда Цицерон решил улучшить фонды библиотеки своего брата Квинта (III, 4, 5), а также восполнить некоторые потери в своём собрании. Вероятно, это было связано с разорением дома Цицерона в период его изгнания. Проект включал три составляющих: «пополнение» греческой библиотеки Квинта, обмен книгами и покупка латинских книг. В отношении кого должен был осуществляться обмен — неясно. Именно в этом контексте Цицерон жаловался, что рынок книг наводнён крайне небрежно исполненными списками, и трудно приобрести качественно выполненные книги на латинском языке. Из-за этого пришлось налаживать связи с надёжными книгопродавцами и нанимать профессиональных писцов, чтобы сделать копии с надёжных протографов. Марк Туллий также жаловался на лень Тиранниона — заведующего библиотекой. Это был греческий вольноотпущенник-философ, некогда принадлежавший Теренции — жене Цицерона; его взяли в плен при захвате римлянами Амасии, а в Риме он работал с трофейной библиотекой Аристотеля и Теофраста^[34]. В июне 56 года до н. э. Цицерон писал Аттику по поводу оснащения его книг ярлыками-индексами (IV, 8):

…После того, как Тираннион привел мои книги в порядок, мне кажется, что в моем жилище водворилась душа.

Вместе с Тираннионом в доме у Цицерона работали и люди Аттика — Дионисий и Менофил, — судя по именам, — греки. Возможно, они были работниками скриптория, принадлежавшего Аттику и находившегося в Афинах^[35]. Также упоминался и некий Хрисипп — тоже член цицероновой familia, которого затем Марк Туллий отказался отпускать на волю из-за неисполнения своих обязанностей, пока глава семейства пребывал наместником Киликии^[36]. Также дома у Цицерона жил философ-стоик Диодот, умерший в 59 году до н. э.^[30] Тираннион, Дионисий и Менофил работали в библиотеке Цицерона после её разгрома и воссоздания. Тираннион «располагал» книги, то есть собирал вместе тома-свитки больших сочинений, а также, вероятно, придавал раскладке эстетичный вид. Дионисий и Менофил именуются «глютинаторами» (glutinatores), то есть специалистами по реставрации^{[Комм. 8]}. Они укрепляли листы свитка основой из папируса или пергамента, подклеивали разорванные листы (если недоставало колонки текста, её переписывали на новом листе), прикрепляли индекс — пергаментную бирку с названием книги (используя греческое слово sittybae). Книжные шкафы в том же письме Цицерон называл греческим словом pegmata, что являлось его личным словоупотреблением. Слово образовано от глагола «скреплять вместе, собирать»; вероятно, это были разборные стеллажи. Библиотечная комната была расписана фресками^[38].

Именно к республиканскому периоду относится единственная сохранившаяся древнеримская библиотека виллы Папирусов, оставшаяся под завалами пемзы и пепла в Геркулануме^[39]. Археологический памятник был случайно обнаружен в 1750 году и до 1764 года шли бессистемные раскопки при помощи прорытых в слое застывшей грязи и пепла туннелей. Обугленные свитки папируса были обнаружены в так называемой комнате V (где от деревянных книжных шкафов остались только металлические детали) и таблинуме. Большинство текстов из этих помещений — на греческом языке, но найдено около восемнадцати латинских свитков. Новые раскопки велись в 1996—1998 годах и с июля 2007 года по март 2008 года. При раскопках XVIII века сотни целых и фрагментированных свитков были обнаружены в четырёх различных помещениях: упоминавшейся комнате «V» (так её обозначил инженер и археолог Карл Вебер), таблинуме, малом перистиле и так называемой комнате XVI. Шкафы имелись только в комнате V, в остальных местах книги-свитки находились в небольших деревянных ларцах или даже лежали стопками на полу. По-видимому, владельцы либо желали их сохранить в катастрофе, или на вилле шла реконструкция, и библиотеку переместили. Неизвестно, какие именно тексты находились в каждом из помещений. Все свитки в плохом состоянии из-за воздействия влаги, вулканических веществ и высокой температуры. При попытках разворачивания более или менее сохранившихся свитков в XVIII—XIX веках они повреждались ещё больше. Обычно свитки разрезали пополам, получая изогнутые узкие полоски с текстом. Их были тысячи, и при реконструкции текстов ошибки и путаница оказывались неизбежны. Прочитанные тексты имеют единую нумерацию с обозначением Papyrus Herculanensis или сокращённо P. Herc., почти все находки находятся в Центре исследований геркуланумских папирусов в Национальной библиотеке Неаполя. Несмотря на фрагментарность и трудности чтения, очень быстро стало ясно, что найденные тексты посвящены в основном эстетике, этике, риторике и смежным темам, с акцентом на эпикурейских авторов. Значительная часть текстов принадлежала Филодему — поэту и философу I века до н. э.; нашли также восемь книг «О природе» Эпикура. Значительная часть исследователей присоединилась к предположению, что вилла принадлежала Луцию Кальпурнию Пизону Цезонину, консулу 58 года до н. э., которого Цицерон именовал покровителем Филодема. Однако антиковед Джордж Хьюстон отмечал, что реального владельца виллы на любом этапе её существования установить так и не удалось, а раскопанное здание датируется примерно третьей четвертью I века до н. э.^[40]

В целом в изученных текстах представлены две книжных этикетки, а в многотомных трудах («томом» в древности назывался отдельный свиток) иногда присутствует краткое название труда и номер свитка. Многие рукописи, лишённые названия и подзаголовков, приписывались Филодему по сходству тематики и стиля; вероятность таких отождествлений весьма велика. По крайней мере восемь произведений Филодема имелись в библиотеке виллы в двух и даже большем числе экземпляров (всего этих сочинений, по меньшей мере, 34; некоторые многотомные, включая от двух до десяти свитков-книг). Одним из возможных объяснений являлось то, что один экземпляр был предварительным или черновым, а второй являлся проверенной копией. Неизвестно, являются ли текстуальные различия следствием ошибок писцов или результатом редакторской правки. Всего тексты Филодема составляют 58 % отождествлённых трактатов. Как минимум одна рукопись — P. Herc. 1021 — доказанно является черновиком, предшествующим написанию белового текста. Точно идентифицирован свиток конца II в. до н. э., содержащий первую книгу «О философии» Полистрата. Общее число латинских свитков (включая погибшие), вероятно, не превышает шестидесяти или восьмидесяти. Идентифицированные фрагменты очень невелики. Вероятно, имелось некое сочинение Луция Манлия Торквата, а лучше всего сохранилась поэма о битве при Акциуме, так называемая Carmen de bello Actiaco (P. Herc. 817) неизвестного автора. Также отождествлены три папируса с политическими и судебными речами. Идентификации «О природе вещей» Лукреция с конца XX века считаются ненадёжными^[41].

Оценка общего объёма библиотеки Виллы Папирусов и числа греческих и латинских сочинений в ней весьма затруднительна. В основном все оценки базируются на числе обнаруженных фрагментов текстов и учёте круга авторов и идентифицированных сочинений. Нет сомнений, что найденная часть библиотеки была специализированной на философии. Не исключена вероятность обнаружения в нераскопанных помещениях и канонической («школярской») части собрания, как греческой, так и латинской; это должно существенно изменить представления о содержании и объёме книжного собрания. Из-за разных отождествлений и разбиения текстов по свиткам, оценки, вынесенные между 1988 и 2009 годами, колеблются от минимальных 600—650 свитков до 800—1100 (последнее — с учётом гипотетических будущих находок). По состоянию на 2014 год, каталог геркуланумских папирусов включает 1850 единиц, но в это число входят и части свитков, и даже совсем небольшие фрагменты. Во многих случаях разные индексы P. Herc. относятся к частям одного и того же свитка. Таковы девять фрагментов первого свитка «О благочестии» и разные части книги четвёртой трактата Филодема «О музыке». По подписям или содержанию идентифицированы 69 различных греческих и латинских произведений. Известно, что «О природе» Эпикура включал 37 книг-свитков, из которых в библиотеке Виллы находились, по меньшей мере, восемь. Трактат «Об апориях Полиэна» Деметрия из Лаконии занимал не менее пяти свитков, два из которых представлены на Вилле, а сочинение «О смерти» Филодема содержало четыре или более свитков. Новые отождествления следуют ежегодно: так, в 2000 году опознали труд по геометрии Зенона Сидонского. Исходя из этих установок, следует предполагать, что в найденной части библиотеки Виллы Папирусов имелось 180—190 объёмных сочинений. Даже подобный порядок чисел признаётся Дж. Хьюстоном весьма информативным. Библиотека была велика, но не огромна. Если основываться на книжных списках Диогена Лаэрция, библиотека Виллы не включала даже основного круга сочинений эпикурейцев, ибо только корпус трудов Аполлодора составляли 400 свитков, а творения Эпикура — 300. Ещё у Диогена Лаэрция упоминаются 22 заглавия трудов Метродора, всего он перечисляет 17 основных эпикурейских мыслителей, в число которых Филодем не входит. Впрочем, высказывалось предположение, что оригинальных текстов Зенона найдено немного потому, что сочинения Филодема в значительной степени воспроизводили зеноновские рассуждения и трактаты. Из тех же 17 авторов на Вилле идентифицированы одно или более творений шести эпикурейцев из списка Лаэрция. Резюмируя, Дж. Хьюстон отмечал, что результаты исследований геркуланумских папирусов в очередной раз подтвердили, что любая частная коллекция (библиотечная не исключение) отражает субъективные вкусы и запросы владельца: «произведения, наличие которых мы могли бы ожидать, отсутствуют»^[42].

По оценке Дж. Хьюстона, в XXI веке антиковеды отошли от ранних предположений чисто эпикурейского характера книжной коллекции Виллы Папирусов. Общее число идентифицированных эпикурейских авторов — восемь; представлен также стоик Хрисипп, несколько римских ораторов и эпическая поэма о войне Октавиана Августа и Марка Антония. Среди прочих трудов представлены трактаты о геометрии и математике, эстетике, этике и языческой теологии. Примечательно в контексте несовпадение круга представленных на Вилле авторов и тех авторитетов, на которых ссылался Филодем в прочитанных у него работах. Исследование цитирований Филодема опубликовал в 1996 году Даниэль Делатр. Из него следует, что самый представленный на Вилле писатель цитировал 11 или 12 трактатов Эпикура и как минимум 17 его посланий; в библиотеке представлен только трактат «О природе». Далее Филодем цитировал пять работ Гермарха, который на Вилле вообще не представлен; семь работ Метродора (известна только «О богатстве»); три работы Полиэна, который также не представлен в книжной коллекции. Филодем ссылался на две работы Зенона и приводил список из семи названий — ни одна из этих работ пока что не обнаружена. Равным образом, Филодем цитировал ещё 50 конкретных произведений — 11 стоических, 4 — других философских школ, и многочисленные поэтические и риторические произведения. Зато из обнаруженных на Вилле текстов 85 % Филодемом не цитировались и не упоминались. Указанные обстоятельства полностью развенчивают гипотезу, что Филодем работал на Вилле Папирусов, и обнаруженная библиотека использовалась для его нужд. Также нет ни малейших признаков каталогизации или иной попытки организации книжной коллекции для удобного поиска необходимых текстов. Книжные списки могли существовать, но пока не найдены^[43].

На Вилле Папирусов копачи-туннельщики XVIII века обнаружили около тридцати деревянных табличек — семь в таблинуме, двадцать три в комнате V, воск на которых не сохранился. До XXI века эти объекты не дошли; судя по описаниям, их размеры вдвое превышали известные образцы для документов. Прочие объекты библиотеки — исключительно свитки, кодексы в указанное время ещё не использовались. Папирусы, судя по всему, хорошего качества. Иногда фиксируются ошибки писца, которые регулярно исправлялись или переписчиком, или корректором. Большинство найденных образцов свитков имеют в высоту 19—24 см, колонки с текстом занимают от трёх четвертей до четырёх пятых этого пространства. Ширина колонок с текстом — от пяти до шести сантиметров; промежуток между столбцами 8—12 мм. Размер букв и число строк варьируются очень сильно. Так, в P. Herc. 1676, как правило, 28 строк в столбце, зато в P. Herc. № 1021, 1424 и 1497 — по 40 строк. Длина свитков тоже разнилась: известны развёрнутые образцы от 6,5 м до 9—12 метров и даже до более чем двадцати. Диаметр свёрнутых свитков варьируется от 4 до 9 см. Никакого стандарта в размерах и технике, по сравнению с египетскими находками, не выявлено. Иллюстрированных свитков не найдено, но в трёх представлены геометрические схемы. В трактате Филодема «О поэзии» применяется стихометрия. Текст содержит пунктуацию, а конец текста в свитке и — реже — конец раздела отмечен коронисом. Некоторые рукописи явно создавались с эстетическими целями. Например, P. Herc. 1027 почти не содержит исправлений, переписан изящным почерком с широкими полями, на которые помещены стихометрические подсчёты. С другой стороны, представлены и свитки, переписанные крайне небрежно, содержащие пропуски, повторы и явные ошибки, не всегда исправленные корректором. Анализ этих ошибок показывает, что писец копировал тексты наедине с эталоном, а не записывал под диктовку; некоторые ошибки возникли из-за исправлений в эталонном образце. Из этого, в частности, следует, что рукописи Филодема копировались не с автографа или архетипа, а с других писцовых экземпляров. Свиток 25-й книги Эпикура «О природе» (P. Herc. 1420 + 1056) после переписки неизвестно почему был разорван надвое, а затем склеен. В компилятивной эпикурейской рукописи P. Herc. 176 через 1,7 м от начала сменился писец, и далее текст копировался другим почерком; но при этом начало было записано позднее второй части, и последние четыре колонки перед переходом явно ужаты^[44]. Латинские рукописи сохранились хуже, но даже там заметны различия между работой профессиональных и непрофессиональных переписчиков. Свидетельств повреждения папируса мышами или насекомыми ввиду специфических условий сохранения свитков выявить нет возможности^[45]. Редкие писцовые заметки не свидетельствуют о систематической профессиональной работе над книжным собранием. Писцы не оставили имён, не указаны даты и места переписки копий; почти никогда не указан архетип или прототип, с которого велась переписка. Писцы использовали одинаковый почерк в основном тексте и заголовках, хотя, по данным Дж. Хьюстона, два разных писца внесли каллиграфические заголовки в 11 разных свитков — все с трудами Филодема. Тексты в этих свитках переписаны, как минимум, пятью разными скрибами. Заголовки стандартные, возможно, они вносились в процессе реставрации «тома»-свитка. Всего выявлены 34 писцовых почерка, но имеются сотни фрагментов, которые не приписаны конкретной руке, так что общее число копировщиков может достигать нескольких десятков^[46].

О возрасте свитков из библиотеки Виллы папирусов сложно судить. По ряду косвенных признаков, некоторые тексты могли быть переписаны ещё при жизни Филодема, и к моменту гибели Геркуланума основной массе папирусов могло быть от 120 до 160 лет, а некоторым даже по 300—350 лет. По палеографическим или содержательным особенностям выявлены три свитка III века до н. э., двадцать три II века до н. э. и пятнадцать, переписанных после 50 года до н. э. Средние показатели хорошо соотносятся с оксиринхскими папирусами^[47]. Содержание библиотеки также хорошо соотносится с египетскими книжными списками, как по широте тематики, так и числу представленных текстов. Находки небрежно переписанных свитков, скопированных с некачественных прототипов, подтверждают жалобы Цицерона на трудности с добыванием книг. Учитывая, что Вилла была очень обширна и богато украшена, примечательно, что некоторые свитки несли следы реставрации, а не были заменены новыми, более качественными копиями; вообще число рукописей, специально заказанных как престижные или имеющие эстетическое значение, крайне невелико. В этом отношении одна из провинциальных коллекций Оксиринха превосходила по качеству собрание из богатого города в Италии^[48].

В обобщающем исследовании Т. Кита Дикса и Джорджа Хьюстона период функционирования публичных библиотек рассматривался лишь до времени правления Диоклетиана, чему были серьёзные причины: после наступления IV века Рим утратил функцию императорской резиденции, в нём более не организовывалось ни одной новой императорской библиотеки. Вдобавок, включение христианства при Константине Великом в число имперских религий привело к оформлению «вызова кодекса», когда содержание книг стало ассоциироваться с их формой и привело к существенным изменениям в составе книжных собраний и доступности языческих текстов^[49].

Появление в Риме публичных библиотек стало инновацией, ассоциируемой именно с императорской эпохой. Определение римских публичных библиотек многомерно. В физическом смысле библиотека — это специально построенное или переоборудованное здание, включающее один или несколько читальных залов и пространство для хранения книг-свитков. В содержательном отношении библиотеку от архивохранилища отличает подбор текстов, относящихся к изящной словесности (в стихах и прозе), исторических и философских, «научных» и справочных книг, а не государственных или религиозных актов. Термин «публичный» имел значение «собственность римского народа» (от глагола publicare), из чего следовало, что любая библиотека, имеющая статус собственности римского народа, была открыта для пользования любым гражданином. Предположительно, первую такую библиотеку основал полководец, политический деятель и литератор Гай Азиний Поллион. Об этой стороне его деятельности кратко писал Плиний Старший в «Естественной истории» (XXXV, 9): «Это было изобретение Азиния Поллиона, который, первым основав библиотеку, сделал духовные богатства людей общественным достоянием (qui primus bibliothecam dicando ingenia hominum rem publicam fecit)». Помещалась она в вестибюле храма Свободы, в Атриуме^[50]. Овидий, посылая в Рим третью книгу своих «Скорбных элегий», писал именно о ней (III, 1, 70):

У Плиния говорится, что Поллион оплатил библиотеку в Атриуме Свободы ex manubiis. Правовое значение этого термина дискутируется и не вполне ясно, но из контекста следует, что сооружения, возведённые на такие средства, автоматически становились общественной собственностью. Иногда библиотеки оформлялись как подарки высокопоставленных лиц (например, Октавии) всему римскому народу. Предположительно все императорские библиотеки финансировались из фиска или эрария, или того и другого; в практическом смысле разница источников государственного финансирования несущественна^[49]. Императорские библиотеки располагались в самом центре города, в частности, в Храме Мира и на Форуме Траяна. По мнению Дикса и Хьюстона, Цезарь стремился создать в Риме аналог эллинистической царской библиотеки. Именно об этом сообщал Светоний (Iul., 44): в числе задуманных Цезарем, но не осуществлённых дел было создание двух крупнейших общественных библиотек, одна из которых была предназначена для греческих книг, другая — для латинских. Заботу об их создании и всё руководство этим делом должен был взять на себя известный учёный Марк Теренций Варрон. Подобного рода инициатива показалась римлянам чуждой, и сохранилась теснейшая связь книжных собраний с религиозными культами и храмами^[51][52]. Тогда же в Риме стали появляться специальные наставления по библиографии, содержащие рекомендации, как надо приобретать книги, — например, трактат Геренния Филона «О приобретении и выборе книг» на греческом языке (в 12 книгах). Существовало и сочинение Варрона «О библиотеках», в 3 книгах (на латинском языке); предположительно на его рекомендации опирался Азиний Поллион^[21][53].

Октавиан Август воздвиг в Риме храм Аполлона Палатинского, в портиках которого располагалась двухсекционная (греческая и латинская) публичная библиотека. О ней, помимо Светония, упоминал и Гораций в своих «Посланиях» (I, 3, 17), а также Овидий (Trist., III, 1, 60). Из схолиев к Ювеналу (I, 128) известно, что в библиотеке храма Аполлона были собраны книги по гражданскому праву и свободным искусствам. Почти через полтора века фондами этой библиотеки пользовался Марк Аврелий, но она погибла при пожаре во время правления его сына Коммода^[54]. Предположительно, римляне ориентировались в развитии книжного дела на Пергамскую библиотеку, так как у Плутарха сообщается, что до Лукулла в Александрийскую библиотеку иноземцы не допускались, и редко кто из римлян посещал Египет с образовательными целями^[55]. Август основал и другую библиотеку, в портике Октавии (в честь сестры императора), как сообщает Светоний в его биографии (29). Её возглавлял Мелисс, вольноотпущенник Мецената, которому покровительствовал сам император. В ней также хранились греческие и латинские книги. Несмотря на то, что при строительстве этой библиотеки были приняты противопожарные меры, она сгорела в 80 году. Светоний в биографии Домициана особо сообщал, как император пытался восстановить библиотеки Рима, пострадавшие от пожаров, с помощью книжных богатств Александрийской библиотеки, куда были посланы люди специально для переписки и редактирования книг^[56]. Перестроенная при Домициане Палатинская библиотека стала первой, располагавшей двумя читальными залами^{[57][Комм. 9]}. Императоры последующих династий, сменившие Юлиев-Клавдиев, также основывали новые библиотеки. Веспасиан использовал для этой цели храм Мира, построенный в 75 году в память победы над Иудеей. «Библиотека Мира», как стали её называть в Риме, была широко известна. Из одного замечания Требеллия Поллиона (Hist. Aug. trig. tyr., 31, 10) видно, что она существовала ещё в III веке, и там собирались литераторы и грамматики для учёных бесед^[59].

В имперский период собирание книг стало модой и в частной среде. Сенека (De tranqu. an., 9, 4) обличал владельцев многочисленных книг, которые за всю жизнь ни разу не удосужились прочесть хотя бы заглавия («индексы») своих книг. По его словам, библиотека стала необходимым украшением дома, и стала обставляться со всевозможной роскошью, как ванные комнаты и бани. В Риме императорской эпохи частные библиотеки встречались гораздо чаще, чем во времена Республики. Даже вольноотпущенники, разбогатев, непременно обзаводились библиотекой (в «Сатириконе» Петрония Трималхион хвастает, что у него их целых три)^[21]. Традиция сохранила лишь случайные имена владельцев крупных библиотек. Среди них — Вергилий, библиотека которого была открыта для его друзей. Упоминания о частных библиотеках встречаются в письмах Плиния Младшего, сам он подарил свою библиотеку городу Комо. Крупная провинциальная библиотека была в собственности Плутарха. В позднейших источниках упоминаются огромные числа, характеризующие объём библиотек: грамматик Эпафродит (упоминаемый Судой) составил себе библиотеку из 30 000 свитков, такой же величины достигало собрание Тиранниона (учителя Страбона). Согласно «Истории Августов» III века нашей эры, врач Серен Саммоник собрал 62 000 свитков, а его сын подарил коллекцию младшему Гордиану^{[60][Комм. 10]}.

Император Траян основал Ульпиеву библиотеку на форуме Траяна; она функционировала ещё в 470-е годы, согласно упоминанию епископа Галлии Сидония Аполлинария (Ep., IX, 16). Даже тогда в ней сохранялись латинское и греческое отделения. Из краткого описания Флавия Вописка следует, что шкафы в этой библиотеке были пронумерованы. Поскольку в «Истории Августов» неоднократно упоминаются официальные документы, хранящиеся в этой библиотеке, можно предположить, что она совмещала функции государственного архива, при наличии специальных хранилищ делопроизводственной документации городской префектуры. Не исключено также, что документы, упомянутые в «Истории Августов», вообще никогда не существовали, являясь художественным вымыслом^[63][64]. Раскопки, которые в несколько этапов велись с конца XIX века (особенно интенсивно в 1928—1934 годах), показали, что лучше всего от Ульпиевой библиотеки сохранился западный зал. Он имел размеры 20,10 м × 27,10 м; вход находился с востока — это был открытый портик, возможно, перегороженный бронзовыми решётками. Три стены, кроме восточной, окаймлялись подиумом высотой 90 см. Западная стена не сохранилась, но основания колонн позволяют судить, что там было полукруглое пространство для статуи. Между каждой парой колонн вдоль северной и южной стен находились ниши шириной около 2 м и высотой в 4 м; глубина около 65 см. По-видимому, это были места для книжных шкафов-армариумов, общее количество которых достигало 16 или 18. Сложно судить, существовали ли хоры, на которых можно было разместить второй ярус книжных шкафов^[65].

Дискуссионным является вопрос, имелись ли книжные собрания, хотя бы небольшие, при крупнейших римских термах. Несмотря на то, что данное предположение превратилось чуть ли не в постулат, оно основано только на современных представлениях о досуговой деятельности. Археологическим обоснованием наличия библиотек в термах является находка в так называемых «Термах Траяна» в 5 км к востоку от современной Чивитавеккьи. Это был своего рода античный спа-курорт; возможно, являвшийся императорской виллой. Зал с нишами несколько напоминает помещения точно идентифицированных античных библиотек, но его назначение не является однозначно установленным. Согласно Дж. Хьюстону, гипотеза о книжных коллекциях при термах является слабо обоснованной, она является не более чем возможностью. Единственное указание на существование такой библиотеки содержится в «Истории Августов» (приписано Флавию Вописку), где говорится, что книги Ульпиевой библиотеки находились при Термах Диоклетиана. Археологи неоднократно пытались отыскать следы этой библиотеки, хотя попытки использовать данные «Истории» в отношении форума Траяна показали их полнейшую недостоверность: нет никаких следов ремонтно-реставрационных работ на форуме в период II—IV веков, которые могли бы потребовать переноса книг. «Библиотечные помещения» в Термах Диоклетиана существовали только на одном из раскопочных планов, и не имели ни стенных ниш, ни апсиды для статуи, ни подиума со ступеньками. Всё перечисленное имелось в одном из залов терм Каракаллы, но он настолько велик, что, скорее всего, предназначался для физических упражнений. «Археологические свидетельства существования библиотек в императорских термах не более убедительны, чем письменные свидетельства»^[66].

Последнее упоминание о персонале императорских библиотек содержится в Кодексе Феодосия (XIV, 9, 2). Это эдикт императора Валента от 372 года «Об антиквариях и хранителях Константинопольской библиотеки». Там в числе прочих мер предписывается назначить четырёх греческих и трёх латинских антиквариев — специалистов по реставрации и переписке старинных книг — для копирования и оформления новых книг и восстановления старых^[67]. Об упадке интереса к учёности и библиотекам в Риме IV века свидетельствовал Аммиан Марцеллин (XIV, 6, 18), утверждавший, что «библиотеки подобны кладбищам». Серьёзный урон римским библиотекам нанесли гражданские войны времён поздней Империи и варварские нашествия 410 и 455 годов. В результате уже к VI веку — деятельности Кассиодора — книги в Италии стали редкостью^[68]. Джерри Филден (Макгиллский университет) утверждал, что своей сохранности античное книжное наследие обязано фондам частных, а не публичных библиотек, ибо эти последние в первую очередь страдали во время военных действий и стихийных бедствий^[69].

Общее число римских библиотек приведено в древнем описании столицы — Notitia regionum urbis Romae — и равно 29. Дикс и Хьюстон отмечают, что это число для античности фантастично^{[Комм. 11]}. Бостонская публичная библиотека, функционирующая в совершенно иной культурной и информационной среде, имела в 2006 году 27 филиалов: «Мы не готовы поверить, что в Древнем Риме было столько же библиотек». Действительный подсчёт по всему корпусу письменных источников и археологических свидетельств показывает, что в Риме I—IV веков никогда не существовало одновременно более 7, максимум 9 публичных книжных собраний. Даже если некоторые библиотеки были уничтожены пожарами или военными действиями и не восстанавливались, крайне маловероятно, что целых 15 книжных собраний вообще никак не отражены в литературных или эпиграфических источниках. Числа более 20 могли слагаться из существования при крупных библиотеках отдельных залов для греческих и латинских свитков, а также книжных собраний жреческих или гражданских коллегий и государственных архивов. Важно то, что в Notitia regionum для провинций о публичных библиотеках вообще не упоминается. В самом Риме ни одна известная публичная библиотека не была построена как отдельное здание, всегда являясь частью более крупных храмовых или гражданских комплексов. То же справедливо и для Афин римского периода: так, библиотека Пантейноса была встроена в деловой квартал вдоль Панафинейской улицы и напротив Стои Аттала, соседствуя с мастерской скульптора и храмом императорского культа^[72]. Напротив, в Эфесе и Тимгаде существовали библиотечные здания, спроектированные и воздвигнутые как полностью автономные структуры. Количество книг (как в смысле физических носителей — свитков, так и числа названий) было очень и очень невелико. «Ab urbe condita» Ливия в полном виде включала 142 свитка, «Естественная история» Плиния — 37. «Илиаду» Гомера чаще всего переписывали по две песни на том, то есть полное издание эпоса включало 12 свитков. Джеймс Пакер, исходя из предположения, что крупнейшей римской библиотекой была Ульпиева, подсчитал, что она могла включать самое большее 20 800 свитков в обоих залах (между которыми была воздвигнута колонна Траяна). В среднем это даёт около 5000 названий, так как театральные пьесы и поэтические произведения могли занимать по одному свитку, а крупные произведения могли иметь самый разный объём. Общее количество книг в Риме было больше пятидесяти тысяч, но меньше четырёхсот тысяч, если считать по числу свитков. «По нашим стандартам — удручающе малое число»^{[Комм. 12]}. Если принять население Рима эпохи Траяна за 400 000, из которых грамотными были примерно 10 %, то и это не позволит точно определить число посетителей библиотек, так как для работы с текстами нужно свободное время, а также уровень образования, позволяющий читать, в том числе, для удовольствия. Судя по автобиографии Августа, упоминаниям у Горация и Овидия, пользователями библиотеки были писатели, учёные и высшие государственные чины, связанные с императорским семейством, а чаще — и те, и другие^[75][74].

Репертуар произведений, которые содержались в императорских библиотеках, почти неизвестен. Овидий в «Скорбных элегиях» перечисляет три библиотеки, из которых после опалы были изъяты его произведения. Это можно истолковать, что современные авторы оказывались представлены в публичном книжном пространстве. В библиотеке Атриума Свободы находилась статуя Варрона, что указывало на наличие в ней подборки его произведений. Светоний в биографии Калигулы мельком упоминает, что этот император не любил Тита Ливия и Вергилия и подумывал об изъятии их трудов и статуй из библиотек. Напротив, Тиберий поместил в библиотеки свитки трёх излюбленных им греческих авторов. Марциал упрашивал некоего Секста (возможно, хранителя Палатинской библиотеки) поместить его эпиграммы на полки этого книгохранилища вместе с эпиграммами других схожих писателей. Наконец, император Тацит распорядился поместить труды своего тёзки «во все библиотеки на случай, если их забудут». Все эти свидетельства иногда трактуются как то, что писатели, заслужившие императорскую милость, могли быть обнаружены в публичных библиотеках («Естественная история» Плиния была одобрена императором Титом). По-видимому, все библиотечные тексты предназначались для декламации или чтения вслух в кругу избранных. Судя по заявлениям Марциала, авторы могли жертвовать свои труды в библиотеки ради своего рода саморекламы. Прямых доказательств всего перечисленного не существует. Небольшой объём всех римских библиотек иногда приводит к предположению об их специализированном характере, который компенсировал малый репертуар книг, чему также не существует доказательств^[76].

Дж. Хьюстон утверждал, что императорские библиотеки функционально и физически мало отличались от частных книжных собраний Республики — это были ограниченные пространства, где друзья-учёные в эстетичной обстановке дискутировали по разным вопросам, устраивали чтения и декламации. «Ни одна женщина, ни один раб, ни один торговец или ремесленник, ни один администратор, работающий с документами» никогда не имели отношения к римским публичным библиотекам. Единственная эпиграфическая надпись из библиотеки Пантейноса в Афинах содержит указание на часы работы^{[Комм. 13]}, но не упоминает, кому было разрешено или запрещено входить под сень её портиков. Вероятно, популярность библиотек со временем менялась. Публичные декламации подразумевали общественное событие и большое число желающих послушать: Марциал и Ювенал жаловались на переполненные библиотеки. Напротив, у Авла Геллия упоминается пустота библиотечных залов, где можно вести спокойные беседы о возвышенном. Там же написано о некоем никому не известном молодом человеке, забредшем в библиотеку. Отсутствие каталогов обрекало немногих учёных на тяжёлую работу: когда Гален искал нужную ему книгу, он был вынужден обходить все публичные библиотеки, лавки книготорговцев и дома знакомых врачей, владевших книгами («по-видимому, с равной надеждой на успех»). Все римские библиотеки сосредотачивались в историческом центре города и престижных районах, близ центра власти. В символическом смысле они подчёркивали опору императорской власти на высокую культуру, как латинскую, так и эллинскую пайдейю, позволяя заявлять о Риме как центре цивилизации. Роскошное убранство библиотек, упоминаемое всеми авторами, от Цицерона и Сенеки до Сидония Аполлинария, факт, что книги размещали рядом с вывезенными из Греции произведениями искусства, означало равноценность живописных и пластических произведений с литературными свитками. Даже если библиотека включала два зала — латинский и греческий, — «это не было копией Александрийской библиотеки; это была римская библиотека»^[78].

Ящики для хранения небольшого числа свитков (например, всех 12 книг «Илиады») в латинском языке носили название capsa, cista, scrinium, из которых первый обладал техническим значением. Марциал и Плиний Старший использовали слово capsa для обозначения вазы с фруктами. Греческим его эквивалентом являлось κιβωτόσ или κιβώτιον, хотя использовались и другие слова. В Кумране или Наг-Хаммади рукописи в форме свитка находили и в глиняных кувшинах, но это, вероятно, было подобием тайника, когда книги стремились укрыть в пустынном месте. У Катулла (68, 33-36) упоминалась capsula, полная книг, которую он взял с собой в Вифинию, тут же оговариваясь, что много книг осталось у него в Риме. То есть, подобный ящик мог использоваться как стационарно, так и для перевозки свитков. Scrinia, судя по речи Саллюстия, были невелики и служили для хранения писем, но у Катулла под тем же названием упоминались большие вместилища, используемые книготорговцами. Плиний Старший считал наилучшим материалом для них бук, но в Помпеях небольшие сундуки и шкатулки (не обязательно для папирусов) изготавливались из кипариса и древесины каштана. На Вилле Папирусов в Геркулануме нашли два книжных ящика прямоугольной формы, большой имел размеры 52,8 × 26,4 × 26,4 см; первооткрыватели нашли в нём 60 книг-свитков, стоящих вертикально, а не горизонтально. У Колумеллы также упоминаются квадратные ящики. В описаниях и скульптурных и живописных изображениях встречаются и цилиндрические коробки для свитков. У Овидия в «Скорбных элегиях» (I, 1, 105—110) содержится обращение к книжному свитку, и говорится, что его товарищи остались в Риме в своих цилиндрических вместилищах (scrinia curva) с чётко обозначенными заглавиями. Цилиндрическая коробка стояла на дне, а ярлыки-ситтибы с названием книги и номера свитка располагались у верхнего торца. Именно так выглядит цилиндрическая коробка для свитков на помпейских фресках. Альтернативой было хранение книг на полках, где свитки лежали горизонтально, торцом с ситтибом-индексом наружу; на каждой ячейке в полке свитки могли лежать в два-три, а, возможно, и больше слоя. В письмах Цицерона упоминается, что сотрудники Аттика сделали для него специальные библиотечные полки, которые он называл пегматами. Для книг использовались стационарные шкафы-ниши, именуемые по-гречески θυρίσ и по-латыни fenestra; шесть образцов найдены при раскопках, в том числе в одном сохранились остатки свитков. Существовали и шкафы-армарии (по-гречески κιβωτόσ), прямоугольной формы, стоящие на ножках; верх мог быть плоским или двускатным; полки прикрывались снаружи дверцами. Найденные в Помпеях и Геркулануме армарии хранили керамическую посуду, стеклянные стаканы, игральные кости, шкатулки с ценностями, и иное. Самый большой из найденных армариев имел высоту 1,49 м^[79].

Римляне использовали стулья и табуреты; на изображениях читающих людей нет столов, свитки держали на весу или разворачивали на коленях. В школьных сценах также нет столов, писали и читали, держа свитки на коленях, возможно, подкладывая дощечку, чтобы калям не протыкал тонкого папируса^[80]. Из описаний и археологических исследований известны рамки или держатели, которые позволяли зафиксировать определённую колонку с текстом на папирусном свитке и предохраняли края от обтрёпывания. Не исключено, однако, что это были только дорогие принадлежности домашнего обихода, недоступные в муниципальных или императорских библиотеках^[81]. У Галена упоминается, что он, работая в императорской Палатинской библиотеке, переписывал заинтересовавшие его тексты; возможно, что он работал с восковой табличкой, но не исключено, что переписывал сам или доверял переписчику сделать копию на заранее купленный свиток, желая иметь точный и долговечный список^[82].

Археологические и папирологические находки подтверждают, что во многих книжных собраниях и библиотеках имелись книжные списки. Чаще всего такой перечень был простым, хотя мог включать разбивку по жанрам, авторам и заглавиям. Некоторые книжные списки отражали порядок поступления рукописей и потому кажутся хаотичными; алфавитный порядок не был ни единственным, ни распространённым. Гален упоминал, что в Палатинской библиотеке имелись отделы Каллиния, Аттициана и Педуцея; возможно, для каждого из них имелись отдельные описи^[83]. Эпиграфические книжные списки сохранились от периода греческой античности в Родосе и Пирее. Родосский список, датируемый примерно II веком до н. э., предназначался для какого-то постоянно существующего книжного собрания. Уцелела значительная часть первой колонки и фрагмент второй; здесь представлено около тридцати произведений девяти разных авторов. Авторы сгруппированы по алфавиту, но заглавия произведений не демонстрируют никакого порядка. После каждого заголовка идёт число (обычно «1» и один раз «5»), по-видимому, относимое к числу томов-свитков. В плохо сохранившемся фрагменте из Пирея упоминаются произведения драматургов, историка (логографа) Гелланика и оратора Демосфена. От эпохи римских публичных библиотек подобных списков не сохранилось, однако имеются книжные перечни на египетских папирусах. В исследовании Розы Отранто опубликованы 19 книжных списков разной сохранности, датировки и обстоятельств создания (один из них — часть переписки философов, обменивавшихся текстами)^[84]. Дж. Хьюстон использовал пять книжных описей из публикации Отранто, вероятно, относящихся к реально существовавшим библиотекам — не перечням желаемого или библиографии, приложенной к жизнеописанию. Практически во всех используется алфавитный, так называемый буквенный, а не слоговый порядок, указаны только авторы и заглавия, а также номера томов: например, «Илиада, книги 1, 2, 3» и т. д. Если сочинение содержалось в коллекции целиком, указывалось число свитков, как, например, «Ксенофонт, Анабасис, 8 [свитков]». Иногда представлено общее число томов в разделе библиотеки: «20 диалогов» или «142 философа»; в одном из перечней представлено число опистографов, то есть текстов, переписанных на обороте ранее использованных папирусов. Никогда не указывается физическое состояние свитков и их возраст. Равным образом, ни один сохранившийся античный книжный список не содержит ничего похожего на каталожное обозначение и номер для перечисленных томов. Практически не существует информации об организации книжного собрания, например, разделение по жанрам и тематике. Обозначение поэзии и прозы может быть представлено в книжных описях, но, вероятно, не являлось правилом. В египетских книжных списках, где представлены латинские произведения, они никак не отделены по языку от греческих. Из этого Дж. Хьюстон делал вывод, что большинство частных библиотек были совсем небольшими и никакой сложной систематизации для них не требовалось^[85].

Антиковед Рекс Уинсбери подчёркивал, что упоминания о библиотеках за пределами городской черты Рима единичны в корпусе античных текстов и всегда случайны. Почти все упоминания касаются Италии, греческого Востока^{[Комм. 14]} и Северной Африки; сколько было библиотек в западных провинциях империи, совершенно неизвестно. Галлия и Испания поставляли в Рим хорошо образованных представителей элиты: испанцами по происхождению были два Сенеки, Лукан, Марциал и оратор и педагог Квинтилиан. Это а-приори считается доказательством, что жители римских провинций должны были иметь доступ к книгам для получения соответствующей квалификации. Однако, скорее всего, там существовали частные семейные библиотеки, возможно, книжные собрания в муниципиях, а основным способом пополнения фондов был дружеский обмен и копирование востребованных текстов. Вполне возможно, что тексты распространялись не через библиотеки, а через учителей риторики. В Массалии существовали риторическая и философская школы, наставники и ученики которых курсировали между южной Галлией и Римом. Агрикола учился именно в Массалии, а император Калигула учредил риторические состязания в Лугдуне, и в дальнейшем «галльское красноречие» считалось в империи общеизвестным. Судя по эпиграфическим памятникам, школы риторов и «грамматиков» функционировали, как минимум, в 14 городах Римской Галлии на протяжении нескольких веков^{[Комм. 15]}; аналогичные школы существовали в четырёх испанских городах. «Именно этот путь вероятен для умного провинциала, желающего покорить Рим, и которому требовались книги и квалификация»^[87].

В бывших римских провинциях сохранилось два монументальных здания, специально возведённых для библиотечных нужд — библиотека Цельса в Эфесе и библиотека Рогатиана в Тимгаде^{[Комм. 16]}. Библиотека Цельса имела роскошно украшенный фасад, обращённый к востоку. Через неглубокий крытый портик посетитель попадал в центральный читальный зал, освещаемый через окна и двери; окна, по-видимому, были забраны решётками и остеклены. Площадь читального зала 16,72 × 10,92 м^{[Комм. 17]}. Стены не сохранились, поэтому сложно сказать, имелись ли в читальном зале хоры-балкон, на которые можно было подняться по лестнице. Сохранившиеся внутристенные ниши имели глубину 57—60 см и ширину 1,07—1,15 м, но невозможно судить, предназначались ли они для хранения книг, или в них стояли статуи^[90]. То есть, библиотека Цельса состояла из одного большого зала, внутри которого хранились книги-свитки, и, вероятно, примыкавших к нему небольших помещений для реставрации или переписывания книг. Книги, предположительно, хранились в армариях, размещённых в нишах и вдоль стен, и, вероятно, мелких ящиках квадратной и круглой формы. Площадь зала предоставляла достаточно пространства для стульев или табуретов читателей и книжных шкафов. Южная, западная и северная стены зала целиком охватывались платформой, высотой 94 см и шириной 1,025 м. Сохранилось 10 стенных ниш, в которых могли располагаться полки или закрываемые шкафы; если предположить наличие хоров, могло существовать ещё 10 ниш второго яруса. В зале имелся подиум 4,38 × 2,19 м, где, скорее всего, стояла статуя Афины-Минервы или основателя библиотеки Цельса (его гробница примыкала к зданию библиотеки, но с читальным залом не сообщалась). Оценка числа книг-свитков, которые теоретически могли находиться в библиотеке, затруднительна. Находки в Геркулануме и Оксиринхе подтверждают, что стандартов книжного свитка и текстового формата не существовало. Специфика материала — папируса — накладывала определённые ограничения. Уильям Джонсон подсчитал, что свиток длиной 15—20 метров в свёрнутом виде имел диаметр около 13 см. Минимальный свиток, содержащий одну книгу гомеровского эпоса, имел диаметр около 4 см. Однако свитки больше 15 метров длиной встречались редко. То есть, наиболее распространённые тексты умещались в свитки диаметром около 9 см в свёрнутом виде. Средневековые свитки делового содержания в среднем имели диаметр 5—8 см. Это приемлемое рабочее значение. Если считать, что ниши в библиотеке Цельса предназначались для книг, имея в высоту 2,55 м, и весь объём ниш использовался для хранения книг, а также принять вертикальное расстояние между полками в 30 см (три ряда книг-свитков), то хранилище могло вмешать от 6500 до 10 500 свитков, в зависимости от принимаемого формата. Естественно, что порядок расчётов будет иным, предполагая два или три яруса ниш, а также наличие сундуков или шкафов, стоящих вдоль стен или на хорах^{[Комм. 18]}. Дж. Хьюстон, однако, подчёркивал, что порядок числа книг установлен совершенно точно: «не сотни, а тысячи рукописей, но не десятки тысяч»^[92].

Библиотека в Тимгаде была воздвигнута неким Марком Юлием Квинтианом Флавием Рогатианом в III веке, в фасадной надписи идентифицируясь именно как собрание книг (opus bibliothecae). Основатель пожертвовал на него 400 000 сестерциев, но умер ещё до завершения строительства; откуда взялся книжный фонд, неизвестно. Общее устройство напоминает библиотеку Цельса — всё сосредоточено в едином зале площадью около 120 м², но планировка совершенно иная. Сохранился только фундамент и стены до высоты 2 м. Здание ориентировалось на запад, выходя на центральную улицу города. Посетитель, пройдя через входной портал, попадал в открытый двор глубиной около 12 м, окружённый портиком из 12 колонн. С севера и юга ко дворику примыкали четыре целлы площадью 2,5 × 5,5 м, дверные проёмы которых, предположительно, не имели створок. Имелись ли там окна, неизвестно. На востоке были два помещения 4,5 × 10,3 м, которые имели двери и, предположительно, запирались. Центральный зал имел полукруглую форму около 10 м в глубину и 12 м ширины. Здесь также имелся подиум для статуи напротив главного входа, оформленный беломраморными колоннами со спиральными каннелюрами. Они могли поддерживать хоры второго этажа, но археологически это недоказуемо. Помещение окружено платформой высотой около 50 см и глубиной 60 см с двумя ступенями, огибающей северную, восточную и южную стороны главного зала. Восемь ниш высотой примерно 1,25 м было устроено в полукруглой стене. Простейшие расчёты по стенным нишам дают вместимость библиотеки от 3240 до 5184 свитков, при максимально возможной 10 400. Необычной библиотеку делает архитектурный фокус на читальном зале и неопределённость назначения помещений в портике. Если в комнатах без дверей имелись окна, они могли использоваться для учебных занятий или переписывания книг. Поскольку ниши в читальном зале явно были очень малы для свитков даже среднего размера, вероятнее всего, две запираемые комнаты служили книгохранилищем, устроенным примерно так же, как комната V на Вилле Папирусов^[94].

В 200 км к югу от Каира расположено селение Эль-Бехнеса, построенное на месте крупного провинциального центра древности Оксиринха. Это был административный центр нома, население которого в период расцвета достигало 30 000 жителей, то есть город был крупнее Помпей. В силу особенностей древнеегипетской культуры, использованные писчие материалы с текстом горожане не уничтожали, а захоранивали. Такие массивы свитков и листов папируса содержали литературные произведения, справочники и документы всех видов. Наибольшее число находок совершили между 1896 и 1907 годами британские папирологи Бернард Гренфелл и Артур Хант. Они сразу обратили внимание, что некоторые находки явно содержат связанные между собой письменные материалы — ставшие ненужными древние архивы деловых документов или частной переписки, а в зимний сезон 1905—1906 годов были обнаружены три скопления, явно относящиеся к древним библиотекам. В 1932 году итальянский папиролог Эваристо Бречча обнаружил ещё одно скопление документов, скорее всего, являвшееся частью третьей коллекции Гренфелла и Ханта. Позднее среди находок были отождествлены астрономические папирусы из четвёртого собрания, а также маленькая группа рукописей, принадлежавшая женщине по имени Аврелия Птолемаида. Все пять книжных коллекций были собраны и уничтожены в течение полутора веков. При этом Гренфелл, Хант и Бречча полагали, что все группы рукописей восходили к одной-единственной библиотеке, которая была захоронена в мусорной куче, когда владелец или владельцы перестали нуждаться в книгах, что бы ни было причиной. Джордж Хьюстон в 2014 году заявил, что, хотя прямых доказательств этому нет, параллельные находки датированных документов в других местах свидетельствуют о практике одновременного захоронения ненужных папирусов. Единство материалов Оксиринхской библиотеки было осознано в 1990-е годы Марией Сереной Фунги и Габриэллой Мессери Саворелли, и стало общим положением в папирологии и антиковедении^[95].

Первое собрание Гренфелла и Ханта включало материалы III века нашей эры: папирусные листы были уложены в одной корзине, но ими самими не описывались как единое целое. Здесь содержались 16 литературных текстов Эсхина Сократика, Антифонта Софиста, Еврипида (текст «Гипсипилы» был небрежно переписан на обороте финансового документа), панегирик Исократа (высококачественная рукопись, переписанная каллиграфом), фрагменты шести (?) речей Лисия, пэаны Пиндара (переписаны на обороте обрезанного папируса), фрагменты платоновского «Федра», переписанные на особо качественном папирусе правильным и изящным почерком; значительная часть «Пира», напротив, переписана мелким, устоявшимся, но тяжелочитаемым почерком; жизнеописание Алкивиада и фрагмент «Истории» Фукидида; и так далее. Собрание выглядит как эклектичное, хотя владельца явно интересовало ораторское искусство, философия и история V—IV веков до н. э.^[96] В зависимости от интерпретации, рукописи могли быть созданы пятью или пятнадцатью разными скрибами; из 16 рукописей 6 были написаны на обороте деловых документов. Комментарий к Фукидиду переписан на обороте свитка, склеенного из трёх разных документов. Вероятно, владелец собрания экономил; не исключено, что он переписывал некоторые интересующие его тексты собственноручно. Качество рукописей совершенно разное: речь Исократа написана красивым почерком, но изобилует ошибками переписчика; комментарий к Фукидиду лишён следов корректуры или исправлений; «Федр» и «Пир» сверялись со вторыми экземплярами; как минимум, три рукописи создавались более чем одним писцом. В рукописи Пиндара оставлены необычайно широкие поля, испещрённые заметками, как минимум, пяти человек. В протографах Исократа и «Федра» имелись пропуски или повреждения, и в писцовой копии на этих местах оставляли пустое пространство, чтобы восполнить лакуны по второму экземпляру. Судя по датам и другим признакам, большей части выброшенных папирусов было к тому времени от 70 до 100 лет^[97].

В так называемом третьем собрании Гренфелла и Ханта имелись тексты Гомера, а также фрагменты, которые Гренфелл приписывал Платону, и многочисленные документы первых трёх веков нашей эры. Частично они публиковались лишь через 18 лет после находки, и их исследование в контексте оказывается очень затруднительным. Бречча в 1932 году, вероятнее всего, довершил раскопки именно того мусорного кургана, в котором нашлось третье собрание. Общий его объём составляет 68 рукописей (20 опубликованы в семнадцатом томе «Оксиринхских папирусов» в 1927 году)^[98]. Многие литературные тексты переписаны на обороте документов 130—260-х годов нашей эры, преимущественно из архива влиятельного в городе семейства Серапионов; самым известным его представителем был Аполлониан, занимавший между 207 и 221 годами должности стратега в Арсиноитском и Гермопольском номах. Документы позволяют уточнить время составления книжного собрания и его отправки на свалку^[99]. В собрании представлены отдельные книги «Илиады» (шестая и девятая в двух экземплярах) и «Одиссеи», «Труды и дни» и «Теогония» Гесиода, поэзия Сафо и Пиндара, классические драмы Эсхила, Софокла и Еврипида, несколько драматургических произведений с неотождествлённым авторством, комментарии к Каллимаху, первая книга Геродота в двух экземплярах и первая книга Фукидида, ксенофонтовы «Анабасис» и «Киропедия», латинское историческое произведение неизвестного автора (фрагмент о Сервии Туллии), речи Лисия и Демосфена. Подытоживая, 67 % литературных текстов, обнаруженных в этом собрании, относились к классическому школярскому канону. Выделяются также «Институции Гая» на латинском языке, переписанные на обороте исторического текста. К числу философских текстов относятся платоновы «Федр», «Горгий», «Тимей» и диалог в сократовском стиле неидентифицированного автора. Есть также беллетристика — мимы Софрона, фрагменты романов о Нине и Панионисе, а также справочная литература — словарные списки, трактат о пословицах и поговорках. Дж. Хьюстон характеризует собрание как «замечательное», ибо оно составлено из произведений авторов первого ряда, которые пользовались большой популярностью в римскую эпоху. Из десяти авторов, наиболее часто встречающихся в папирологических свидетельствах, в третьем собрании не представлен только Менандр. Всего в оксиринхском собрании представлены произведения 119 античных авторов^[100].

В третьей коллекции значительная часть книг вышла из мастерских профессиональных переписчиков: они исполнены чётким, даже каллиграфическим почерком на дорогих сортах папируса, сверху и снизу текста оставлены большие поля, а колонки с текстом выровнены по краям. В случае с записью литературного текста на оборотной стороне листов с документами, главную роль, вероятно, сыграло качество папируса^[101]. Опистографы составляют 6 % против 37 % из первого собрания; 13 % текстов содержат аннонации, маргиналии и тому подобные паралитературные элементы. Каллимах составлял особый интерес владельца книжного собрания, ибо здесь представлены шесть рукописей его произведений, «Аэтия» в двух экземплярах. Из девяти комментированных рукописей — три каллимаховых; комментарии к его текстам сделаны профессиональным текстологом и переписаны с протографа. Над текстами работало, как минимум, шестеро писцов, чьи почерки установлены точно; но в 50 текстах почерки верифицируются не столь уверенно. Почерк одного из писцов известен по манускрипту, найденному за пределами Оксиринха. Основная часть рукописей в этом собрании насчитывала от 100 до 200 лет возраста к моменту, когда с ними расстались. При этом только один экземпляр — дублет первой книги Геродота, был реставрирован путём подклейки основы; для этого использовали три листа с договорами аренды^[102]. Ядро библиотеки составлялось между 150 и 200 годами путём покупки на рынке качественных рукописей, либо их заказа у профессиональных переписчиков. Репертуаром служили канонические произведения греческой литературы. Библиотека могла переходить внутри большого разветвлённого семейства, постепенно обновляясь и пополняясь. Последнее крупное пополнение произошло в начале третьего века, либо собрание перешло в другие руки, и новый владелец тоже его пополнял. В конце III века владельцев меньше волновала изящная словесность, и рукописи стали использоваться повторно в образовательных целях — появились переписанные на оборотах списки тахиграфических обозначений и римские юридические тексты. Ещё через одно или два поколения библиотека больше не представляла ценности и была выброшена; возможно, заменена кодексами^[103].

Так называемое второе собрание Гренфелла и Ханта было захоронено, предположительно, в V веке, и рукописи в нём сильно фрагментированы. Судя по реконструкциям, они когда-то относились к 35 свиткам. Здесь представлена ода Ивика, поэма Вакхилида, стихотворения Каллимаха, Сафо и Феокрита, третья книга Геродота, пять или более речей Демосфена, отдельные жизнеописания Сатира и путеводитель по пьесам Менандра, список слов негреческого происхождения^{[Комм. 20]}, 12-я книга «Истории» Эфора, и некоторые другие тексты^[105]. Свитки Пиндара, по-видимому, составляли собрание его творений^[106]. Три папируса к моменту утилизации имели возраст около 300 лет, а рукописи Ивика могло быть около пяти веков. Большей части остальных свитков было 150—200 лет, что соотносится с книжным собранием геркуланумской «Виллы Папирусов». Три самых старых рукописи, включая Ивика, несут следы реставрации или консервации: свиток Ивика был подклеен полосами по верхнему и нижнему краю, и весь пропитан ядовитым инсектицидом и обработан кедровым маслом. Многовековую рукопись Феокрита обработали кедровым маслом по верхнему и нижнему краям, а более новый путеводитель по Менандру укрепили полосой папируса по оборотной стороне свитка. Рукописи из этого собрания также отличаются высоким качеством, многие (в том числе Эфор) почти не содержат ошибок. Четыре поэтических рукописи содержат стихометрию — подсчёт числа стихов и строк. Большинство рукописей несут следы проверки писцом и корректором или ими обоими^[107]. Опознаваемые свитки переписаны по крайней мере восемью писцами, почерк одного из которых отождествлён как в рукописях из Оксиринха, так и за его пределами^[108]. Владелец, вероятно, стремился собирать корпус творений одного автора, но не имел возможности скопировать их на заказ и приобретал те или иные тексты по отдельности^[106]. Основатель библиотеки, вероятно, интересовался лирической поэзией и примерно в конце II века унаследовал и приобрёл несколько очень старых свитков. Далее собрание пополнялось уже вторым поколением владельцев и перестало расти к середине III века, но далее сохранялось ещё очень долгое время, и примерно к 400 году было выброшено^[109].

• Ancient libraries / edited by Jason König, Katerina Oikonomopoulou, Greg Woolf. — Cambridge University Press, 2013. — xx, 479 p. — ISBN 978-1-107-01256-1.
• Boyd C. E. Public Libraries and Literary Culture in Ancient Rome. — Chicago, Ill. : University of Chicago Press, 1915. — vii, 77 p.
• Dix T. K., Houston G. W. Public librairies in the city of Rome : from the Augustan age to the time of Diocletian : [англ.] // Antiquité : Mélanges de l'École française de Rome. — 2006. — Т. 118, № 2. — P. 671—717. — doi:10.3406/mefr.2006.10261.
• Fielden J. Private Libraries in Ancient Rome (англ.) (2001). Дата обращения: 1 сентября 2014. Архивировано 29 августа 2014 года.
• Houston G. W. Inside Roman libraries : book collections and their management in antiquity. — Chapel Hill : The University of North Carolina Press, 2014. — xviii, 327 p. — (Studies in the history of Greece and Rome). — ISBN 978-1-4696-1780-0.
• Mamoli M. Towards of a theory of reconstructing ancient libraries : A Dissertation… for the Degree Doctor of Philosophy in Architecture. — Atlanta : Georgia Institute of Technology, 2014. — xxxiii, 568 p.
• Too Yun Lee. The Idea of the Library in the Ancient World. — Oxford University Press, 2010. — x, 265 p. — ISBN 978-0-19-957780-4.
• Winsbury R. The Roman Book. Books, Publishing and Performance in Classical Rome. — Bristol Classical Press. An imprint of Bloomsbury Publishing, 2009. — xii, 236 p. — (Classical Literature and Society). — ISBN 978-1-8496-6-7654.
• Борухович В. Г. В мире античных свитков. — Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1976. — 224 с.
• Немировский А. И. Вилла Папирусов в Геркулануме и её библиотека // Вестник древней истории. — 1991. — № 4. — С. 170—182.
• Поластрон Л. Книги в огне: история бесконечного уничтожения библиотек / Пер. с фр. Н. Васильковой, Е. Клоковой, Е. Мурашкинцевой, А. Пазельской. — М.: Текст, 2007. — 397 с. — ISBN 978-5-7516-0653-1.