Брэстед, Джеймс Генри

Джеймс Ге́нри Брэ́стед (англ. James Henry Breasted; 27 августа 1865 года, Рокфорд, штат Иллинойс — 2 декабря 1935 года, Нью-Йорк) — американский историк и эпиграфист, один из первых профессиональных египтологов США (наравне с Джорджем Рейснером), первый американец, защитивший докторскую диссертацию по египтологии и возглавивший кафедру египтологии — в Чикагском университете^[1].

Получил образование фармацевта, далее изучал древнееврейский язык в Чикагской теологической семинарии, в 1892 году получил степень магистра Йельского университета. Обучался в докторантуре Берлинского университета у Адольфа Эрмана, в 1894 году удостоен докторской степени по египтологии. С 1895 года преподавал семитские языки и египтологию в Чикагском университете; в 1905 году избран профессором египтологии и восточной истории. В 1901—1935 годах возглавлял Хаскелловский восточный музей. После 1899 года и до конца жизни работал в комитете по составлению «Берлинского словаря египетского языка», систематизируя и делая роспись иероглифических надписей в разных европейских музеях. Брэстед также обеспечил финансирование со стороны Рокфеллеров, что позволило издать пять томов основного корпуса словаря в 1926—1931 годах. Работа над текстами для словаря позволила Брэстеду опубликовать «Историю Египта до персидского завоевания» (в двух томах, 1905) и корпус переводов древнеегипетских исторических источников (пять томов, 1906—1907). Его труды затрагивали важные аспекты истории Древнего Востока (в частности, он предложил термин «Плодородный полумесяц»). В 1905 году Брэстед возглавил полевую Египетскую экспедицию Чикагского университета, в 1924 году преобразованную в Эпиграфический проект в Луксоре (так называемый «Чикаго-Хауз»). На гранты Дж. Рокфеллера-младшего преобразовал Восточный музей в Восточный институт при университете. Один из авторов «Кембриджской истории древнего мира», также перевёл на английский язык «Египетскую грамматику» А. Эрмана (1894), издал несколько медицинских папирусов^[2][3].

Джеймс Брэстед удостаивался степени доктор права Калифорнийского (1918) и Принстонского университета (1929), почётный доктор литературы Оксфордского университета (1922). Президент Американского общества ориенталистов (1918), вице-президент Американского философского общества (в 1927—1933), почётный член Лондонского общества антиквариев (1919), пожизненный член Лондонского азиатского общества (1923), президент Общества истории науки (1926), президент Американской исторической ассоциации (1928). Член-корреспондент Прусской королевской академии наук (1907), иностранный член Академии надписей и изящной словесности (1930), член-корреспондент Германского археологического института (1931) и Баварской академии (1931), а также Британской академии (1934), член Датской королевской академии (1935)^[3][4].

Семейство Брэстедов возводило свою генеалогию к голландским колонистам, высадившимся в Новом Амстердаме в 1637 году. Чарльз Брэстед начинал учеником жестянщика у своего дяди в Бруклине, и в 1853 году женился на Гарриет Ньюэлл Гаррисон, чья мать происходила из семейства отцов-основателей. Тесть Гаррисон перевёз семейство в Рокфорд, где Чарльз стал успешным торговцем скобяными изделиями и даже открыл магазин в центре Чикаго. Затем он потерял магазин в великом пожаре 1871 года и был вынужден устроиться наёмным работником в фирму Michigan Stove Company. В 1873 году глава семьи купил 7-акровую ферму в Даунерс-Гров, на которой работали все члены семьи: выращивали спаржу и разводили молочных коров для чикагского рынка. В браке Джеймса и Гарриет было трое детей^{[Комм. 1]}; второго ребёнка и первого сына, родившегося 27 августа 1865 года, назвали Джеймсом Генри. Он рос активным и любознательным ребёнком, пытался играть в бейсбол без маски и сломал нос в двух местах. В пятилетнем возрасте он пожелал пойти в школу миссис Сквайр и неизменно посещал и воскресную школу. В 12-летнем возрасте у Джимми открылся художественный талант, и он со временем стал неплохим графиком, а также превосходным каллиграфом. На летние каникулы его неизменно отправляли к подруге матери из Рокфорда Теодосии Бакус. Юный Брэстед играл на органе в церкви (семья относилась к конгрегационалистам), стриг газоны и работал на конюшне. Чарльз Брэстед любил читать, его любимыми авторами были Шекспир и Плутарх, и он стремился привить страсть к книгам и своим детям, которым читал вслух Диккенса. Первыми книгами в жизни Джимми были «Робинзон Крузо» и «Швейцарский Робинзон», далее в семейной библиотеке обнаружились Вазари и Фенимор Купер, а далее и «Тысяча и одна ночь» в переводе Бёртона. Имелось также описание открытия Ниневии Генри Лэйарда, изданное в 1859 году^[7][8].

Окончив среднюю школу в Даунерс-Гров в сентябре 1880 года, Генри поступил в Северо-Западный колледж в Нейпервилле, расположенный в семи милях от семейного дома. Хотя он был моложе большинства студентов, преподаватели отмечали, что Брэстед был идеальным учеником, которому явно суждена блестящая карьера. Весной 1881 года Джеймс серьёзно заболел, но после выздоровления решил не восстанавливаться в колледже и поступил в Чикагский фармацевтический колледж, параллельно работая в аптеке. В 1883 году он восстановился в Северо-Западном колледже, записавшись на курсы классических языков и литературы, и с 1885 году решил специализироваться на антиковедении, хотя и продолжал изучение математики, геодезии, философии и рисования. Летом он устроился практикантом в банке, освоив бухгалтерский учёт. Заработав, Генри впервые покинул родные края, посетив Восточное побережье и добравшись до Вашингтона. Письма родным полны описаний видов и воспроизведением диалогов, демонстрируя литературный талант молодого человека. Весной 1886 года Брэстед получил диплом фармацевта и получил приглашение зятя (мужа сестры) в Омаху, где тот держал аптеку. Около года Генри работал в Небраске, но затем вернулся домой по просьбе родителей, после возвращения он серьёзно заболел и восстанавливался в доме Т. Бакус до осени 1887 года. Вдова Теодосия активно пыталась обратить Джеймса Генри к церковным делам, и в результате в октябре Брэстед как вольнослушатель записался на курсы древнегреческого и древнееврейского языков в Чикагской теологической семинарии. К тому времени родители расстались с домом в Даунерс-Гров и сняли квартиру рядом с Юнион-парком, чтобы не расставаться с сыном. К 1890 году он завершил обучение и в семинарии (в которой выиграл стипендию на обучение), и в Северо-Западном колледже^{[Комм. 2]}. Профессором древнееврейского языка был Сэмюэл Айвз Кертис, получивший образование в Лейпцигском университете у Франца Делича. Под его руководством Брэстед изучил иврит до такой степени, что был способен на нём думать и обсуждать самые тонкие вопросы ветхозаветного богословия. Кертис понял, что его самый талантливый студент далёк от церковного служения и его темперамент и «страсть к истине» подходит для карьеры учёного^[9]. Брэстед зарабатывал на жизнь музыкой: он обладал «прекрасным тенором» и хорошо играл на флейте, получая гонорар от 10 до 15 долларов за выступление, а также читал проповеди, подменяя пасторов Чикаго и Нейпервилла^[10].

Далее Брэстед попал под влияние гебраиста Уильяма Рейни Харпера. Их первая встреча состоялась в 1889 году на летней школе в Эванстоне по рекомендации Кертиса, который рассчитывал устроить Джеймса Генри в Йельский университет. Родители и Т. Бакус сумели собрать достаточно денег, и в сентябре 1890 года Брэстед был принят на второй курс богословского отделения со специализацией на еврейском и аккадском языках. Харпер, только что избранный президентом университета, призвал Брэстеда получить докторскую степень, не заботясь о прохождении традиционных ступеней образования. Для заработка он устроился корректором в редакцию журнала Hebraica и ассистентом профессора еврейского языка, который проверял письменные работы студентов старших курсов за почасовую оплату. Одновременно Джеймс Генри интенсивно изучал аккадский язык на основе ассирийских первоисточников и взялся за чтение Корана. Харпер, планируя поездку в Европу, собирался взять Брэстеда с собой, предложив ему в качестве варианта докторантуру в Германии. Этот вариант был приемлемым для родителей Джеймса Генри, так как университетское востоковедение быстро развивалось в США, а цены в Европе были ниже. В марте 1891 года Харпер решил открывать в Чикагском университете египтологическое отделение, предложив Брэстеду трудоустройство и всяческое продвижение по карьерной линии, если он сумеет получить за два года степень в Германии^[11].

В конце весны 1891 года Брэстед представил на заседании Американского общества ориенталистов доклад, ставший основой его магистерской диссертации: о эволюции синтаксиса еврейского языка как метода датировки книги Даниила. Степень магистра была ему присвоена заочно (in absentia) в следующем году, чтобы соответствовать уставу университета. Вместе с семейством Харпера Джеймс в июле отправился в Гамбург^[1][12].

До начала осени 1891 года Джеймс Генри работал переводчиком у ректора Харпера, который не владел разговорным немецким языком, помог снять ему квартиру в Берлине, работал домашним учителем у детей и ассистировал во время поездок по стране, где его начальник рекламировал свой университет. Харпер нанял историка Германа фон Хольста и закупил огромные книжные фонды для университетской библиотеки. Наконец, Брэстеда зачислили в Берлинский университет и он снял квартиру на троих с однокурсниками из Йеля Лестером Брэднером и Чарльзом Фостером Кентом. Научным руководителем будущего египтолога стал Адольф Эрман — ведущий учёный своего времени. В первом семестре он записался на курсы иероглифики, коптского языка и египетской истории, а также арабского языка, иврита и философии. Он планировал продолжать заниматься аккадским, но Эрман настоятельно рекомендовал изучать арабский, чтобы быть готовым к полевой работе в Египте. Лингвистические успехи были велики: спустя шесть недель Брэстед написал родителям по-арабски, сопроводив письмо переводом. Эрман был удивлён, что его американский подопечный рассчитывает начать читать египетские тексты к началу зимних каникул. В то время ещё не существовало научной грамматики египетского языка, и Брэстед жаловался, что в этой сфере ограничен лекциями своего руководителя. Эрман заявил, что за два года немыслимо подготовить докторскую диссертацию, что вызвало смущение у Харпера и возмущение у отца Брэстеда. Весенний семестр сблизил аспиранта и наставника, и на летние каникулы Эрман взял американца вместе с Куртом Зете в Гарц; к тому времени Джеймс говорил по-немецки как носитель языка. После начала 1892 учебного года президент Харпер назначил Брэстеда внештатным научным сотрудником, которому полагалось скромное жалованье, а также стал принимать статьи для журнала The Biblical World, для которого к 12-му числу каждого месяца Джеймс готовил дайджесты событий в востоковедческом сообществе Германии (гонорар составлял 10 долларов за разовую публикацию). Родители согласились продолжить поддерживать сына деньгами. В декабре 1892 года определилась и тема диссертации: гимны солнечным божествам. К апрелю следующего года оказалось, что тексты гимнов настолько многочисленны, что нужно было ограничиться одним периодом. Предварительно Брэстед хотел рассмотреть гимны Древнего царства, исходя из того, что французские публикации были полны ошибок. С тех же самых пор он предпочитал не использовать ранние публикации и чужие переводы, работая непосредственно с репродукцией текста оригинала или даже с подлинником, если он был доступен. Весной 1893 года работа ускорилась; в The Biblical World вышла 10-страничная статья Брэстеда с сопоставлением священства Древнего Израиля и древнеегипетского жречества; параллельно он взялся перевести только что вышедшую грамматику египетского языка Эрмана на английский язык. Родители, под впечатлением от его успехов, прислали достаточно денег, чтобы Джеймс вернулся домой на август и сентябрь, а затем мог посетить Египет после защиты диссертации. Харпер в принципе поддержал этот план, не уточняя, как это отразится на сроках трудоустройства или же поездка будет оформлена как научная командировка. На каникулах в США осенью 1893 года Брэстеду предложили место в Хартфордской семинарии. Впрочем, уже в апреле 1894 года попечительский совет Чикагского университета избрал его ассистентом профессора по кафедре египтологии с годовым жалованьем 800 долларов и правом зарабатывать на лекциях движения Шатокуа за пределами кампуса^[13].

Полученное жалованье позволило купить пишущую машинку, на которой печатался текст диссертации; иероглифика и изображения выполнялись от руки в присущей Брэстеду каллиграфической манере. Диссертация сразу писалась на немецком языке. Докторские экзамены прошли 19 июля перед комиссией в составе Эрмана, Карла Захау, Эберхарда Шрадера и Эдуарда Целлера. На докторский диспут заглянул даже Теодор Моммзен. Несмотря на то, что Брэстед не смог ответить на вопрос Захау о критической истории Корана, экзамен был зачтён с оценкой cum laude. Как было принято в то время, диссертация была опубликована в сокращённом виде на латинском языке — «De hymnis in solem sub Rege Amenophide IV conceptis» (О гимнах солнцу, сочинённых при царе Аменхотепе IV) — с литографированными изображениями и иероглифическими оригиналами текстов — всего 1800 строк текста^[14]. Диссертация делилась на восемь глав, в каждой из которых представлен построчный перевод и анализ отдельного гимна. Защита диссертации проходила на латинском языке 15 августа 1894 года, в комиссии заседали Людвиг Борхардт, Карл Шмидт и Курт Зете^[15]. Поскольку отец настаивал на немедленном возвращении, Брэстед обратился за финансированием к Харперу, предложив сделать фотографии и слепки для создаваемого при университете Восточного музея, а также договориться со Службой древностей в Каире о приобретении дубликатов предметов искусства и археологических находок. Также он официально попросил об оплачиваемом отпуске до апреля 1895 года, когда начинался семестр. Ответ пришёл в октябре: Брэстеду предоставлялся оплачиваемый отпуск на шесть месяцев (500 долларов) и ещё 500 долларов на приобретение экспонатов^[16].

Несмотря на огромную интеллектуальную нагрузку и необходимость зарабатывать, Брэстед довольно рано стал интересоваться женским полом и за время обучения в колледже сменил пять возлюбленных. Его непостоянство тревожило и отца, и Теодосию Бакус; вдобавок, родственники боялись скоропалительного брака. В Берлин Брэстед уезжал помолвленным с девушкой из Рокфорда, но в декабре 1891 года на театральном представлении в Берлине познакомился с 19-летней мисс Фрэнсис Харт. Она была старшей из четырёх дочерей вдовы-американки и стремилась к карьере концертирующей пианистки. Её мать и ещё одна вдова основали клуб американского сообщества в Германии, где по пятницам принимали заезжих знаменитостей, включая Марка Твена (Джеймс побывал на встрече с писателем и даже познакомился с его дочерью). Сам Брэстед высоко котировался как «перспективный холостяк»; его даже пригласили на приём у американского посла на День благодарения 1893 года. Кроме того, он вёл уроки Библии в американской Домашней женской школе. Помолвка с Фрэнсис была заключена в ноябре 1893 года, сразу же после возвращения с малой родины в Берлин. Поездку в Египет Джеймс отменять не стал, его невеста планировала вернуться в США и получить степень в каком-либо женском колледже. В конце концов они решили жениться немедленно и ехать в страну пирамид вдвоём. Это создавало существенные финансовые сложности: Фрэнсис знала, что её жених не в состоянии содержать семью, а свои расходы она оплачивала сама. 22 октября 1894 года прошли гражданская церемония и венчание в Английской часовне, на котором присутствовали американцы из берлинской колонии, включая Джорджа Рейснера^{[17][Комм. 3]}.

Как отмечал биограф Джеффри Абт, Брэстед едва ли был готов к профессии востоковеда, когда впервые ступил на берега Нила. Защитив диссертацию, он всё ещё не избрал генеральное направление своих исследований, да и египтологом сделался, по сути, случайно^[19]. Молодожёны вели себя как типичные туристы: когда поезд из Александрии прошёл в виду пирамид Гизы, Брэстед пришёл в такой восторг, что попутчики от его криков «вскакивали в изумлении». Супруги остановились в отеле у рынка Хан аль-Халили, а далее для экономии перебрались в турецкий пансион. Самым экономичным способом совместить свадебное путешествие и научную миссию становился наём каютной лодки-дахабие, куда предстояло сесть в Асьюте в 235 милях (378 км) южнее Каира. Когда Брэстеды познакомились с А. Сэйсом, то побывали на его роскошной ладье — «настоящем дворце». Их собственная дахабие была скромнее, однако требовала найма четырёх матросов, капитана с помощником, слуги, повара и драгомана. Расходы составляли 10 долларов в день, включая стол и домашнее хозяйство и предоставление ослов на каждой остановке^[20]. Перед отправлением Джеймс побывал в Каирском музее, который тогда располагался в Гизе, познакомился с его директором, который одновременно возглавлял Службу древностей, придя к выводу, что система коррумпирована насквозь. В Чикаго Брэстед докладывал, что «ничего не делается во имя истины или науки, всё сводится к борьбе за хорошие вещи для продажи, а деньги уходят в карманы частных лиц. Единственный немецкий служащий в музее, Эмиль Бругш, брат великого Бругша, еще хуже французов… Конечно, при такой системе невозможно получить какие-либо пожертвования». 2 ноября Брэстеды погрузились на свою дахабию «Ольга», на которой имелись даже ванная комната и гардеробная; палуба защищалась от солнца тентом. Целью был Асуан, и пока они шли по течению, Джеймс писал в дневнике, что чувствовал себя героем романов Фенимора Купера. Попутно, общаясь с египетскими сотрудниками, методом погружения он усваивал разговорный египетский диалект. Однако повар оказался отвратителен, и готовку пришлось взять на себя Фрэнсис, которая до замужества «даже яйца не могла отварить»^[21].

После празднования Рождества Брэстеды побывали на доисторических раскопках Флиндерса Питри в Накаде. Американцу и англичанину удалось поладить, и Джеймс многое узнал о методах раскопок Питри, который предложил ему сотрудничество. Однако Джеймс сразу отказался, ибо его интересовали текстология и источниковедение, а не полевая археология. Более того, увидев настоящие египетские надписи и научившись их читать, Брэстед сформулировал свою сверхзадачу как учёного: «изучить и поведать своим собратьям-людям древнейшую главу в истории человеческого прогресса». Иными словами, он счёл, что уровень филологической работы с древнеегипетскими текстами уже достиг такой высоты, что можно использовать их как исторический, а не только лингвистический источник. Двинувшись далее, в январе 1895 года Брэстеды осмотрели руины Амарны, которые были очень интересны Джеймсу как потенциальный источник новых сведений о радикальной теологии фараона-еретика Эхнатона. Его неприятно поразило, что одна из стел с анализируемым в его диссертации гимном, незадолго до того была повреждена вандалами. Также он убедился, что используемые им гимны были отчасти неправильно переписаны, что также подталкивало к будущим проектам тотальной фиксации всех эпиграфических памятников для сохранения их последующим поколениям. В Каире Брэстеды охотно посещали торговцев древностей и знакомились с чиновниками, ответственными за выдачу разрешений на исследования, а также совершили однодневные поездки в Дахшур и Саккару. Джеймс Генри упорно искал возможности приобрести нужные слепки, копии и фотографии, работая методически, по составленному им списку. Брэстед поставил задачу сформировать фонд учебной коллекции, которая даст представление о материальной культуре Древнего Египта от самого её возникновения. Пришлось учиться торговаться и наводить связи в среде чёрных копателей в деревнях, так как официальные торговцы древностями завышали цены. В итоге удалось приобрести несколько ящиков древностей, а также обдумывать план сбора средств на покупку необходимых экспонатов. 10 февраля американцы поехали в Марсель и Париж, где наладили отношения с П. Пьерре — куратором египетского отдела Лувра. Джеймсу разрешили провести неделю в запасниках отдела, и он сетовал, что на осмотр всех классических сокровищ Лувра он потратил не больше часа (из них 10 минут на Венеру Милосскую), но ему было жаль тратить время на что-то, кроме повышения своей квалификации, «роя древности, как крот». После общения с Масперо, Брэстед утвердился в превосходстве Берлинской школы египтологии над Парижской, обвиняя французов в небрежности. Следующей целью были Лондон и Британский музей, а также Музей Эшмола в Оксфорде. Джеймса представили Уоллису Баджу, в беседе с которым американец был прям, указав на устаревшие методы экспозиции и многочисленные ошибки в этикетаже. 13 марта 1895 года Джеймс и Фрэнсис отправились в Чикаго^[22].

К моменту прибытия Брэстедов в Чикаго университет существовал всего третий год, и множество запланированных структур и зданий существовали только в проекте. Департамент семитских языков и литератур, к которому причислили Джеймса, ютился в комнате на верхнем этаже Кобб-холла, где даже негде было хранить закупленные фотоматериалы (их отдали в подвал Музея Уокера). Разработанная Харпером учебная программа предполагала «христианские в самом широком смысле» исследования и процесс преподавания, «воспитывающий религиозность во всех сферах современной жизни». Учебный процесс был неотделим от исследовательской и публикационной работы: год делился на кварталы по 12 недель с недельными каникулами. Штатные преподаватели обязывались вести аудиторные занятия три квартала в году (не более 12 академических часов в неделю), выбирая свободный квартал по своему усмотрению с правом использовать два шестинедельных отпуска в разных кварталах при условии перехода на половину оплаты. Профессор имел право преподавать в положенный ему свободный квартал, накапливая часы для сверхурочной оплаты или дополнительных командировок. Президент университета Харпер лично возглавил семитский департамент, стремясь сочетать научную популяризацию и самую строгую специализацию. Джеймс приступил к своим обязанностям в конце весны 1895 года в должности ассистента-египтолога, но уже в том же году был повышен до преподавателя, которому поручались курсы на кафедре ветхозаветной литературы Богословской школы, по кафедре археологии и на отделении дополнительного образования. Брэстеда почти сразу назначили помощником директора и куратором отдела египтологии Восточного музея Хаскелла, открывшегося в том же году. Жалованье в первый год составило 800 долларов, чего было совершенно недостаточно для содержания семьи и поддержки родителей^{[Комм. 4]}. Брэстеду пришлось дополнительно зарабатывать в публичном лектории в кампусе, который проектировался Харпером как средство социального взаимодействия и поиска потенциальных спонсоров^{[24][Комм. 5]}.

Сверхнагрузки в докторантуре и во время путешествия по Египту тоже не прошли бесследно: Брэстед заработал хроническое кишечное расстройство, которое периодически возвращалось в последующие годы. Весной 1896 года скончался отец Джеймса; в том же году Фрэнсис забеременела, однако роды прошли тяжело и из-за вмешательства некомпетентного врача новорождённый умер. Трагедия привела к тому, что жена Брэстеда стала крайне нервной, склонной к непредсказуемым переменам настроения, причём за «вспышками сварливости» следовали «приступы униженного самобичевания». Это состояние не изменилось до кончины миссис Брэстед в 1934 году. Кроме того, в январе 1897 года в Рокфорде скончалась Теодосия Бакус, которая сильно сдружилась с Фрэнсис, что только усугубило её подавленность. Джеймс умел поднять настроение жене и поддерживать мир в семье, но во время его поездок с лекциями миссис Брэстед в принципе перестала разговаривать со свекровью — Гарриет Гаррисон-Брэстед, и затворилась у себя в комнате. Супругам пришлось перебираться в квартиру на территории кампуса. 13 сентября 1897 года — точно в день смерти их первенца — на свет появился здоровый сын, названный Чарльзом^[27].

К музейной работе Брэстед приступил, не имея формальной музеологической подготовки, однако перенял у Эрмана в Берлине важность роли фондов и запасников для исследовательской работы и обучения студентов. Однако Берлинский музей получал финансирование из государственного бюджета и личных фондов кайзера, тогда как Хаскелловский музей был одним из университетских музеев, руководству которого приходилось конкурировать с другими музеями (зоологическим и «полевым») за средства частных спонсоров, а также внимание президента Харпера. Тот хотел сначала назначить Брэстеда директором, но потом усомнился в его компетентности, и возложил и эти обязанности на себя. Помимо египетского, в музее имелись отделы ассириологии, библейской археологии и сравнительного религиоведения, у каждого из которых был свой заведующий. Обязанности Джеймса определялись на ходу: он вёл каталогизацию коллекций, их экспонирование и этикетаж, решение вопросов пополнения фондов, а также подготовка ежегодного отчёта для попечительского совета. Брэстед научился работать со спонсорами: первым успехом стало получение от Чикагского женского клуба финансирования раскопок англичанина Флиндерса Питри в обмен на долю находок. В декабре 1897 года удалось основать Чикагское общество египетских исследований, в котором состояли 88 членов, способных вносить 5 долларов членских взносов каждый. Взносы также перечислялись Ф. Питри, находки от экспедиции которого стали поступать почти сразу. Брэстед не любил музейной работы: она отнимала много времени и сил, выставочное пространство был ограниченным, из-за чего экспозицию приходилось постоянно обновлять, тем более, что она визуализировала его собственные учебные курсы. К 1905 году фонд Египта включал уже 4700 единиц хранения, каталогизация которых была выполнена на две трети. Положение с выставочными площадями не менялось до 1925 года, когда из музейного здания съехала Школа богословия^[28]. Из-за постоянной занятости и семейных трудностей, публикационная активность Брэстеда была невелика, в основном он писал для Harper’s Biblical World популярные очерки о Египте, а также опубликовал две специальных статьи и две рецензии: на второй том «Истории Ближнего Востока в древности» Масперо и на второй том «Истории Древнего Египта» Питри. По выражению Дж. Абта, рецензии эти одновременно «строги, но благожелательны». Обнаружив у Масперо множество ошибок в интерпретации Ветхого Завета, Брэстед похвалил его глубоко критический подход и представил книгу как «замечательный памятник трудолюбия её автора». В работе Питри Джеймса не устраивало то, что английский археолог опирался почти исключительно на вещественные источники, не имея возможности связывать их с письменными памятниками. Брэстед категорически не согласился с питриевскими трактовками религиозных реформ Аменхотепа IV, так как английский археолог объявил их причиной расовое происхождение матери фараона. Брэстед, ссылаясь на материалы своей диссертации, обосновал тенденции к солнечному монотеизму, проявившиеся задолго до XVIII династии^[29]. Брэстед не работал с оригиналами древнеегипетских изображений и эпиграфических надписей, отметив в статье 1898 года, что египтологам настоятельно требуется сводное собрание иероглифических надписей и настенных рельефов и росписей, которые бы составили «прочную основу документальных источников для создания научной истории Древнего Египта». Так начался его главный научный проект, реализация которого из США того времени была почти немыслимой. В сентябре 1898 года Брэстед запросил с весны следующего, 1899 года, годичный отпуск, составленный из трёх накопленных кварталов. Целью его был сбор египетских надписей исторического содержания в европейских музеях; президент Харпер даже частично оплачивал поездку, остальные расходы покрыли гонорары за лекции и пожертвование женских клубов. Учёного сопровождала жена, двухлетний Чарльз, а также сундук с походной библиотекой^[30].

Написание главных египтологических трудов в жизни Дж. Брэстеда заняло пять лет, в ходе которых он одиннадцать раз пересёк Атлантический океан и совершил десять поездок по Европе, не побывав только в музеях Российской империи и Греции. Основной базой служил Берлин, где обосновались Фрэнсис и Чарльз, иногда сопровождавшие Джеймса в его поездках. Работа по копированию надписей, помимо сложности и трудоёмкости, ограничивалась временем работы музеев с посетителями и постоянными переездами. Брэстед намеревался фотографировать надписи, для чего приобрёл в США крупноформатную камеру (для фотопластинок 5 × 7 дюймов), а затем плёночный фотоаппарат в Германии и походную фотолабораторию, так как негативы предстояло проявлять на месте, чтобы в случае необходимости перефотографировать памятник. Перейти на плёнки пришлось из-за того, что двадцать дюжин стеклянных фотопластин (весом 60 фунтов = 27,21 кг) были обложены на итальянской таможне двойным сбором; немецкие фотоплёнки стоили вдвое дороже фотопластинок; вдобавок, пришлось отдельно заказать плёнки для крупноформатной американской камеры с нарезкой. Медленнее всего работа шла во Флоренции, где Археологический музей был открыт с 10 часов утра до четырёх пополудни с обеденным перерывом, из-за чего удавалось сфотографировать не более 20 памятников за день. В переписке с начальством учёный подчёркивал успехи фотографирования: в обычных условиях, чтобы скопировать от руки надписи на 60 больших монолитах, ему бы потребовалось от двух до трёх недель, тогда как фотографирование потребовало трёх рабочих дней, и все надписи были отлично различимы и не содержали ошибок переписчика. В Лувре недовольство Брэстеда вызвали 434 иероглифические панели из Серапеума, выставленные в тёмном зале, делавшим невозможным фотографирование. Переписывать иероглифы пришлось со свечой. Готовую «продукцию» Джеймс Генри привозил в Берлин, где имел возможность спокойно переводить и консультироваться с коллегами, пользуясь богатейшими музейными и библиотечными фондами германской столицы. Фотографирование сразу привело к открытиям: например, две части одного рельефа оказались в музеях Вены и Лейдена^[31].

Летом 1899 года Адольф Эрман, впечатлённый успехами и качеством работы американского коллеги, пригласил его официально войти в состав подготовительного комитета «Берлинского словаря египетского языка». Проект Эрмана поддерживался Королевской Берлинской академией и академиями наук Лейпцига, Гёттингена и Мюнхена. Немецкие учёные отправили президенту Харперу официальное прошение продлить Брэстеду оплачиваемый отпуск (ввиду того, что его жалованье не было предусмотрено фондами), в результате на 1900 год попечители Чикагского университета предоставили годичный отпуск с жалованьем в две трети от контрактного, а остальную сумму и дорожные расходы покрывала германская сторона^{[Комм. 6]}. Официально проект был утверждён в 1899 году, представлен Академии двумя годами ранее, но Эрман работал с Брэстедом по росписи отдельных словарных карточке ещё в 1894 году, когда американец был докторантом. По утверждению Дж. Абта, он так и остался единственным американцем в авторском коллективе. Составители словаря переносили на карточки абсолютно все доступные им египетские тексты, которые разбивались на отрывки примерно по тридцать слов. Каждая карточка в окончательной редакции записывалась литографическими чернилами для дальнейшего печатания. Уцелевшие в архиве Брэстеда словарные карточки снабжены росписью на английском языке, а не на немецком, то есть он использовал свой статус в проекте и для работы над собственным собранием исторических первоисточников^[33].

В 1901 году канзасская фирма Underwood & Underwood заказала Брэстеду пояснительный текст для набора стереопар «Путешествие по Египту». Фирма в то время освоила формат «путешествия, не выходя из дома», когда в набор 100 стереоизображений входил путеводитель, написанный признанным специалистом в своей области. В июле 1901 года учёный подписал контракт и в октябре отправил заказчикам текст, сопровождаемый подробнейшими планами и инструкциями для выбора мест фотосъёмки. Набор вышел в 1905 году под названием «Египет через стереоскоп», сопровождаемый двадцатью сложенными картами, самая большая из которых демонстрировала долину Нила от Александрии до Хартума (25 дюймов длины = 63,5 см)^[34][35].

К 1901 году Брэстед счёл основную часть работы по сбору источников для своего проекта и словаря Эрмана завершённой. В летний квартал Джеймс вернулся в Чикаго, причём на зиму ему было разрешено вернуться в Берлин с оплатой в пять шестых от контрактной. В 1902 году ему дали должность доцента с годовым окладом 2500 долларов (2083 фактическая) и правом преподавать в течение двух, а не трёх кварталов, чтобы завершить проект по написанию истории Египта. К тому времени Брэстед опубликовал статьи «Новая глава из жизни Тутмоса III» и «Битва при Кадеше». В октябре 1904 года объём рукописи «Древние тексты Египта: исторические документы с древнейших времен до персидского завоевания» составил около 10 000 страниц. Она была немедленно принята к печати университетским издательством, типографские и редакторские работы продолжались до сентября 1905 года; с февраля по июль 1906 года было отпечатано четыре тома общим объёмом 1700 страниц, а к 1907 году были добавлены указатели, составившие отдельный том^{[36][Комм. 7]}. Завершался и ещё один проект. Ещё в 1898 году йельский друг Джеймса — Чарльз Фостер Кент, с которым они снимали в Берлине квартиру в годы докторантуры, предложил написать учебник для издательства Charles Scribner’s Sons в «Исторической серии для изучающих Библию», которую он же и редактировал. По контракту книгу «Египтяне» надо было сдать осенью 1900 года, однако к тому времени Брэстед решился писать научную историю Египта на основе первоисточников, следуя параллельно проекту их издания^[38]. Проект большой книги 1903 года не вызвал у руководства Scribner’s энтузиазма, и всё-таки в сентябре 1904 года оно приняло большую рукопись, рассчитанную на взрослую аудиторию, которую Джеймс лично доставил в издательство. Ожидание длилось два месяца, после чего было принято решение печатать книгу к осени 1905 года, рассчитывая на успех и в академической среде, и у образованных читателей. Корректура была готова 19 марта 1905 года: она требовала от Брэстеда подписей к изображениям, которые впервые были собраны целиком — как внутри текста, так и фотовклейках. Корректуру вычитывали всем семейством с апреля по сентябрь — в этом процессе принимали участие Фрэнсис Брэстед, её сестра Имоджен и её муж — зять Брэстеда — по фамилии Ричмонд, которые гостили летом в Чикаго. Крупноформатный том, весящий около килограмма, включал более 684 страницы текста, 187 иллюстраций и 13 карт; хронологический охват и структура «Истории Египта» точно соответствовали «Древним текстам». Брэстед посвятил книгу своей матери^[39]. «История» стала крупным коммерческим успехом: тираж пришлось допечатывать трижды. В 1909 вышло пересмотренное издание, которое перепечатывалось до 1959 года двенадцать раз. Когда истекли авторские права, «Историю Египта» до 2003 года четырежды издавали другие издательства. Более десяти изданий осуществлялось и Великобритании, книгу перевели на немецкий, французский, русский, арабский и иврит, и издали шрифтом Брайля^[40].

В 1904 году, когда Брэстеды находились в Берлине, с Джеймсом встретился Эдуард Мейер, предложивший ему занять кафедру в одном из немецких университетов; вскоре пришёл запрос из Венского университета. Несмотря на неопределённость перспектив в Чикаго, Джеймс и Фрэнсис заявили, что они, прежде всего, патриоты США, и отклонили все предложения^[41].

Ещё в 1900 году Брэстед осознал, что существующие издания древнеегипетских текстов совершенно неадекватны оригиналам, а его собственный исторический и историографический проект страдает от существенной неполноты источниковой базы, рассеянной по множеству музеев и археологических памятников. Тогда в его записях впервые появляется проект копирования и фотографирования всех эпиграфических надписей Нильской долины, которые разрушались со всевозрастающей скоростью. По предварительным расчётам, проект должен был продолжаться от 15 до 20 лет с ежегодным бюджетом 25 000 долларов (порядка 963 000 в ценах 2025 года). Джеймс предложил в следующем году свой план Эдварду Эйеру; финансист египтологу отказал, но направил с рекомендацией к Чарльзу Йерксу. В том же 1901 году был учреждён Институт Карнеги с десятимиллионным уставным капиталом, руководству которого Брэстед подал одну из первых заявок. Как отмечал Дж. Абт, Брэстед одновременно поторопился, и опередил своё время. Его заявка поступила всего через два месяца после назначения президента Института, когда была ещё неясна административная структура и исследовательские приоритеты. Сохранение памятников не казалось тогда источником нового знания, получение которого предусматривалось уставом организации. В мае 1903 года Джеймс подал прошение от имени семитского департамента университета Джону Рокфеллеру-младшему о финансировании экспедиции на Ближний Восток^{[42][Комм. 8]}. Рокфеллер-старший одобрил выделение по 10 000 долларов в течение пяти лет, с условием, что недостающие 8000 обеспечит университет или другие жертвователи. Уильям Рейни Харпер немедленно учредил Фонд восточных исследований, рассчитывая отправить Брэстеда в Египет в 1903 или 1904 году^[44].

В 1905 году президент Харпер выделил Брэстеду 7000 долларов от Фонда восточных исследований и предоставил право льготных отпусков на три года вперёд. Попечительский совет избрал его профессором египтологии и восточной истории^[45]. Брэстед запросил авансом деньги на второй год для приобретения камер и фотоматериалов (самые большие расходы по определению шли в начале работы), но ему было отказано. Пришлось ограничиться обзором памятников Нижней Нубии между Асуаном и Вади-Хальфой. В пути Джеймс тяжело заболел и берлинские медики запретили ему отправляться в одиночестве. В октябре в Египет двинулись также Фрэнсис и восьмилетний Чарльз. Британские власти и директор Службы древностей Масперо не чинили препятствий, снаряжение прислали из Германии, в том числе фотокамеру 10 × 10 см фирмы Carl Zeiss, которая не давала искажений из-за жары^[46]. Дахабие «Мари Луиза» наняли в Асуане; экспедиция (с участием американского ассистента Персона и немца-фотографа Коха) стартовала на Рождество^[47]. Работы по снятию копий надписей начались 6 января 1906 года в Абу-Симбеле: поскольку не все надписи хорошо получались на фотопластинках, Брэстед задействовал цианотипию, но из-за низкой контрастности перешёл на серебряно-желатиновые контактные отпечатки^[48]. Полная фиксация надписей и рельефов Абу-Симбела завершилась к 24 февраля, заняв пять недель. Тогда же с большим запозданием пришли известия о кончине Уильяма Харпера, под началом которого Брэстед проработал 17 лет. Скорбь была так велика, что Джеймс приспустил американский флаг и не поднимал его до конца путешествия. 4 апреля начались сильные пыльные бури, которые прервали экспедицию; упаковка полученных материалов завершилась к 19-му числу^{[49][Комм. 9]}.

После смерти Харпера Брэстед совершенно не был уверен, что финансирование его проекта будет продолжено. Исполняющим обязанности президента стал историк Гарри Пратт Джадсон, декан факультета свободных искусств, которого пришлось вводить в суть проекта Восточного фонда, и в результате были одобрены два полевых сезона. В октябре 1906 года Брэстед вновь прибыл в Каир; его сопровождал фотограф Хорст Шлипак — русский немец, и английский эпиграфист Норман Дэвис, который должен был вручную реконструировать выветрившиеся надписи. Теперь предстояло работать в пустыне, где были заложены четыре промежуточные базы, Фрэнсис и Чарльза оставили в египетской столице, где сын пошёл в немецкую лютеранскую школу. Первой целью был Мероэ в 150 милях от Хартума. Далее команда побывала в Нага-эль-Дейр и проследовала в Абу-Хамед, в 100 милях от четвёртого нильского порога^[51]. К 20 декабря, несмотря на северные ветры с песком, Брэстед добрался до Джебель-Баркала, где обнаружил храм времён Эхнатона^[52]. Основная часть второго сезона завершилась 15 февраля 1907 года в Солебе, и ко второму порогу Нила экспедиционеры двинулись верблюжьим караваном, а из Вади-Хальфы отправились пароходом на север^[53]. Запрашивая средства на третий сезон, Брэстед настаивал, что необходимо, пусть и малыми силами, начинать обследование всех объектов между Первым нильским порогом и Средиземным морем, невзирая на то, что работы затянутся на годы. Наилучшим методом было бы построить плавучую эпиграфическую базу с мощной фотолабораторией, которая позволит проявлять и ретушировать негативы, а также делать чёткие отпечатки непосредственно рядом с фиксируемым памятником, и тут же на месте готовить публикации. Постройка и оснащение такого речного судна (со стальным корпусом и деревянными надстройками) в Каире обойдётся примерно в 14 000 долларов. Полный объём сводного эпиграфического корпуса Египта оценивался Брэстедом в 100 большеформатных томов, издание которых тиражом 300 экземпляров потребует не менее 15 000 долларов в год. Общий бюджет пятнадцатилетнего проекта в минимальном и максимальном вариантах оценивался от 354 до 434 тысяч долларов. Собственное жалованье Брэстеда составляло тогда 3000 долларов в год, а также 25 % надбавка, выплачиваемая из бюджета экспедиции. Оценив проект, заведующий семитским департаментом Роберт Фрэнсис Харпер (брат покойного президента) счёл смету заниженной, предложив увеличить её наполовину, оценив остальные аспекты плана Брэстеда как «безупречные»^[54]. Однако в конце концов руководство не решилось предлагать спонсорам столь грандиозный проект, и в июле Брэстеда уведомили, что третий сезон отменяется, но взамен ему предоставляется годичный отпуск. В то время Джеймс уже возобновил контракт с фотографом Кохом и сделал закупки; образовавшийся долг в 2500 долларов покрыл Харпер из средств департамента^[55]. Брэстед был сильно изнурён экспедицией, и тяжело заболел бронхопневмонией, от которой лечился в Люцерне до ноября 1907 года^[56].

Чикагское начальство продлило отпуск, и позволило Брэстеду зимовать в Италии, где он подготовил краткую версию «Истории древних египтян» для студентов-библеистов, вышедшую в 1908 году^[57]. С осени того же года профессор погрузился в преподавательскую повседневность: как обычно, он читал курсы в Школе богословия, по кафедрам семитских языков и литератур, археологии, истории искусств и общей литературы. Брэстед читал курсы иероглифики, египетского и коптского языков, арабского языка и литературы, египетской и ветхозаветной археологии и истории египетского искусства до Александра Македонского. После смерти Роберта Харпера в 1914 году департамент семитологии возглавил Брэстед (с повышением жалованья до 4500 долларов в год^[58])^{[Комм. 10]}, который попытался реформировать его, превратив в отделение востоковедения с преподаванием китайского и японского языков. В 1915 году к департаменту добавили отделение русистики. Брэстед ввёл общеуниверситетские курсы, пользовавшиеся большой популярностью: годичную «Древнюю историю», «Литературу Древнего Востока» и спецкурс «Источниковедение Древнего Востока». Со временем профессор предлагал всё больше специализированных курсов; египтологи были обязаны прослушать четыре последовательных предмета: «Введение в иероглифику», «Египетский язык позднего периода», «Коптский язык», «Коптская версия Ветхого Завета» и семинар по истории, основанный на его «Древних текстах Египта». Курс иератического языка читался для студентов, которые специализировались по египетской литературы. Сложным был цикл по египетской религии, включающий спецкурсы по «Текстам пирамид», «Текстам саркофагов» и пророчествам, текстам атонизма и «Книге мёртвых». Студенты высоко оценивали качества Брэстеда-педагога, поскольку он в самых сложных аспектах египетской грамматики усматривал структуры древнего сознания, выстраивающие картину окружающего мира^[59]. В 1909 году учёный даже попытался написать художественное произведение. На титуле тетради с записями значилось: «Дети Солнца, повествование о раннем мире». Неясно даже, предполагался ли роман или драма, поскольку Брэстед откровенно писал, что у него нет никакого плана, и он в экспериментальном порядке попытается освоить «безграничные возможности словесного искусства». В итоге он записал три сцены, состоящие из одних диалогов, касающихся разных эпизодов из жизни Эхнатона, и больше не продолжал^[60]. Возобновил учёный и чтение публичных лекций, используя набор стереопар, к которому писал путеводитель, а также экспедиционные фотографии. В журнале The Chautauquan в 1909—1910 годах он опубликовал цикл из девяти иллюстрированных статей, предназначенных для потенциальных американских туристов, собирающихся в Египет^[58].

После 1912 года Брэстед обратился к проекту книги для старших классов средней школы по заказу ведущего издательства учебной литературы Ginn and Company, которое оценивало потенциальный тираж примерно в 50 тысяч экземпляров, что гарантировало роялти в 5000 долларов, не считая разового гонорара. Ему также предложили 1200 долларов аванса. Финансовые соображения накладывались на собственные устремления учёного, которому «стало тесно» в рамках египтологии, представлявшей собой в то время почти исключительно филологическую дисциплину. По заданию редакции, Брэстеду поручили написать первую часть учебника, оставшиеся главы которого создавал Джеймс Харви Робинсон^[61]. Летом 1913 года Брэстеду предоставили шестинедельный отпуск с выплатой 500 долларов; учёный написал три главы учебника и съездил с семьёй в Вайоминг. К январю 1914 года рукопись первого тома «Очерков европейской истории: Восток, Греция, Рим» была завершена^[62]. Во время корректурных правок лета 1914 года Брэстед предложил в географическом описании Вавилонии и Ассирии понятие «Плодородный полумесяц», заменившее первоначальную «пограничную зону между пустыней и горами — своего рода обрабатываемую окраину пустыни». К середине 1940-х годов в США разошлось более миллиона экземпляров, что контрастировало с почти полным отсутствием рецензий в профессиональной прессе (за исключением педагогических журналов). В 1916 году книга вышла в существенно расширенном виде под названием «Древние времена: история раннего мира», а в последующие годы печаталась под самыми разными названиями, и в таком виде была замечена учёным сообществом^[63].

Сын Брэстеда в биографии Джеймса отмечал, что существенными переменами в своей научной судьбе тот был обязан давнему и близкому другу — астроному Джорджу Хейлу. В преддверии пятидесятилетия национальной академии наук (1913), Хейл представил программу реформирования Академии и всей научной жизни Соединённых Штатов. По его рекомендации, в 1914 году в структуре Академии появилась историко-филологическое отделение, по которому избрали Джеймса Брэстеда. Хейл же привлёк к его персоне внимание потенциальных грантодателей. Из круга крупных предпринимателей, в 1914—1915 годах Брэстед не провёл собеседования только с Рокфеллером-младшим^[64]. В 1918 году египтолога избрали главой Американского общества ориеталистов — старейшего в стране, а ещё ранее, в 1917 году, его авторитет привлекла к себе на службу Национальная лига безопасности, стремившаяся распространить влияние на школьную систему^[65]. В 1919 году Национальная академия учредила «Лекции по эволюции Уильяма Эллери Хейла», в которых принимали участие ведущие учёные своего времени, включая Эрнеста Резерфорда, из гуманитариев был приглашён один Брэстед^[66]. В январе того же 1919 года Джеймс возобновил «обихаживание» (в терминологии Дж. Абта) руководства Фонда Рокфеллера, настойчиво предлагая план создания Восточного института при Чикагском университете, запросив целевой фонд в 250 000 долларов; вложение этих средств позволил получать ежегодно около 10 тысяч долларов на нужды проекта. Однако возник бюрократический тупик, так как университетское начальство отказывалось подписывать проект, пока не будет положительных известий от Фонда. Брэстед обратился лично к Рокфеллеру-младшему, так как некоторые его родственники прислали учёному восторженные отзывы о его «Древних временах». Адресат получил проект Брэстеда, подал его на рассмотрение своим советникам, которые сообщили, что бюджет следует увеличить, но одновременно одобрили глубокую проработанность плана Восточного института, а также планы неразрушающей фиксации исчезающих древних памятников. Наконец, Рокфеллер 2 мая отправил президенту университета Джадсону своё согласие и распоряжение выделить сверх запрошенной суммы 100 тысяч долларов на пять лет, распоряжаться которым должен был университет. Результатом стало немедленное учреждение Восточного института на базе Хаскелловского музея, в котором Брэстед становился директором (на зарплате), а его четыре сотрудника из числа коллег Департамента восточных языков и литератур вознаграждения не получали. Главной и немедленной целью становилось проведение комплексной экспедиции по Ближнему Востоку, так как после развала Османской империи было совершенно неясно состояние уже раскопанных археологических памятников и требовалась оценка перспективных исследований. На этот раз Фрэнсис оставалась дома с 11-летним Джеймсом-младшим и 5-летней Астрид, а помогать матери в воспитании младшего брата и сестры должен был 21-летний Чарльз^[67].

Из-за забастовок английских угольщиков и докеров отправляться пришлось в августе 1919 года, местом сбора был Египет. Брэстеда сопровождали четверо его учеников: Л. Булл, У. Эджертон (оба — аспиранты-египтологи), ассириолог Чикагского университета Д. Лакенбилл и профессор-семитолог Университета Эмори У. Шелтон. Каждый получал по 2000 долларов на реализацию собственных планов и закупку древностей для музея по своей специальности. 29 августа Джеймс прибыл в Британию и 1 сентября посетил военную администрацию, чтобы получить разрешение на работы в Египте и Месопотамии: чиновникам и военным его имя было известно. Экземпляр «Древних времён» учёный отправил лично лорду Бальфуру и в Каире 23 октября получил от него ответ и обещание содействия по всему маршруту. Брэстед в письме Фрэнсис выражал недовольство, что в британских владениях всё, включая археологию, переплетено с политикой. Американец пообщался и лордом Карнарвоном, который передал множество ценных советов и рекомендаций. Напротив, восемь дней пребывания в Париже были заполнены исключительно общением в академических кругах; для Восточного музея у антикваров Джеймс закупил более 700 предметов, особенно у братьев Калебджян, ведущих дела в Каире. Далее он выехал на «Восточном экспрессе» в Венецию и оттуда морем прибыл в Александрию 30 октября, пройдя таможню вообще без досмотра. Экспедиция оказалась в эпицентре египетской революции, о которой умалчивалось в британской прессе. Брэстеда принял комиссар Алленби, но общего языка с начальником Службы древностей Пьером Лако найти не удалось. Алленби предложил двигаться в Ирак через Бомбей, так как Месопотамия была оккупирована Королевской индийской армией, а также обеспечил снабжением с военных складов. Брэстед потратил огромные деньги у антикваров и запрашивал начальство в Чикаго об увеличении фондов. В частности, он прибрёл «папирус Милбанка» (копия «Книги мёртвых» птолемеевской эпохи) — «первый неповреждённый папирус, который я когда-либо видел». У того же антиквара был куплен и набор статуй Древнего царства — всего 25 — изображающих хозяина гробницы с женой и их слуг за разными работами. Случались и «проколы»: Брэстед затянул сделку с капитаном британской армии Тиминсом, который предложил коллекцию 50 кремнёвых инструментов, и её пришлось за большую цену выкупать у торговца Панайотиса Китикаса. Незадолго до отъезда Брэстеду прислали ещё 25 000 долларов для закупки древностей, что он сравнивал с «рождественским подарком». Попечители Чикагского художественного музея прислали ещё 10 тысяч, так что в итоге Брэстед отчитался о покупке древностей на 53 000 долларов. Рынок древностей был переполнен, ибо местные жители из-за наплыва туристов и военных старались накопить максимальное число древностей, а многие чиновники и военные Британии, готовясь к отъезду, стремились избавиться от купленных по случаю редкостей. Учёный посетил Гизу, Саккару, Амарну и Абидос в составе правительственных делегаций и коллегами, включая Квибелла, но так и не добрался до Мединет-Абу, который позднее станет ключевым объектом Эпиграфического проекта^{[68][Комм. 11]}.

Пройдя Суэцким каналом, команда на британском пароходе прошла Красным и Аравийским морями (по пути британские офицеры позволили Брэстеду прочитать секретные отчёты о деятельности Лоуренса Аравийского) и провела два дня в Бомбее, получив аудиенцию губернатора сэра Джорджа Ллойда. В Басре американцам предоставили дом, автотранспорт и снабжение. Железная дорога до Багдада проходила через Ур, также учёные побывали в Эриду, Телло, Умме, Уруке, Ниппуре и Борсиппе. В письмах Брэстед сообщал мало подробностей, а его полевой дневник за март и апрель утрачен. В Ираке была ещё более напряжённая ситуация: британская армия усмиряла племена с применением авиации. Брэстед воспользовался своими связями и вновь попытался совершить разведку с воздуха за Евфратом. При посещении руин Уммы команда Брэстеда стали свидетелями почётной сдачи шейхов племени Бене Гхвейнин. Побывали американцы также в священных городах Кербеле и Наджафе — по пути в древние ассирийские городища. В Багдаде профессора благосклонно принял командующий — генерал Холдейн и главный квартирмейстер генерал-майор Хамбро, к которому обратился лорд Карнарвон. Завязалось знакомство с Гертрудой Белл, будущей основательницей Иракского национального музея («жутким синим чулком»). Она, как и гражданский комиссар Ирака, крайне негативно относились к вывозу из страны объектов культурного наследия; тем не менее был куплен архив клинописных глиняных табличек. По просьбе гражданского комиссара Брэстед изменил маршрут, чтобы обследовать случайно найденные фрески близ границ Ирака, Турции и Сирии в Салихии (Анах). Британцы собирались отступать из этих мест, но Брэстед понял, что роспись происходила из Дура-Эвропос. Далее американцы отправились в Дейр-эз-Зор и Алеппо, где начальник слёг с тяжелейшим приступом амёбной дизентерии. Преодолевая слабость, Брэстед побывал на месте битвы при Кадеше и в Баальбеке^[70][71].

В Дамаске Брэстед дважды удостоился аудиенции у короля Фейсала, к которому имел рекомендации британских властей Египта, в Бейруте общался с французским комиссаром по делам Сирии. Древностей на этом участке пути почти не удавалось закупить^[72]. В начале июня 1920 года команда на поезде третьим классом (вагон первого класса заняли бедуины) двинулась в Хайфу. Брэстед планировал посетить Мегиддо, но у него был плохой проводник, водитель заблудился, а плохое самочувствие не позволяло настаивать. Экспедиции Восточного института в Мегиддо продолжались в сезоны с 1925 по 1939 годы. Команда разделилась: Лакенбилл и Нельсон отправлялись в Бейрут, и вернулись в США оттуда, а Брэстед перестал упоминать в переписке остальных. В Иерусалиме он общался со специалистами британской и французской археологических школ, и даже давал показания сотрудникам британской разведки о своём общении с иракским королём. Из-за военных действий Джеймс отказался от поездки в Иерихон и отправился в Каир: предстояло оформить грузы и упаковать их для перевозки. Кроме того, в Басре к Брэстеду прибился смышлёный араб по имени Али, который был готов ехать в Америку. Он был мастером на все руки и отличным поваром, и Джеймс хотел нанять его в помощь Фрэнсис как домработника^{[Комм. 12]}. Командующий Алленби конфиденциально просил ещё раз посетить Лондон и лично передать впечатления о ситуации на Ближнем Востоке премьер-министру Ллойд-Джорджу и министру иностранных дел Керзону. Алленби хотел, чтобы очевидец рассказал, что арабы — мусульмане и христиане — едины против еврейской алии, а наибольшую опасность представляет «объединение арабов с большевизмом». Брэстед действительно побывал на Даунинг-стрит у Керзона. Экспедиция на Ближний Восток продилась 11 месяцев. Фрэнсис крайне тяжело пережила разлуку с мужем и, по свидетельству сына Чарльза, в дальнейшем её привязанность к Джеймсу «приобрела собственнический характер»^[74][73].

Осенью 1920 года профессор Брэстед возобновил работу в университете, совмещая заведование кафедрой восточных языков и литератур и руководство Восточным институтом. Попечительский совет повысил ему жалованье до 7000 долларов год (120 000), около одиннадцати тысяч (178 000) приносили отчисления за переиздания книг и учебников и гонорары за лекции^[75].

После возвращения в Чикаго в 1921 году Дж. Брэстед объявил о запуске двух проектов, которые в конечном итоге определили будущее Восточного института. Во-первых, это был «Чикагский ассирийский словарь», ответственным за который сделался ассириолог Дэниэл Лакенбилл. Методы работы использовались такие же, как при подготовке «Берлинского египетского словаря», то есть предполагалась полная роспись всех словоформ во всех сохранившихся текстах. Официально работа над ним началась 3 октября. Команда заполняла по 2000 карточек в неделю, создав за полгода 75-тысячную картотеку; общий её объём предполагался в 200 тысяч. Даже если увеличить штат на 25 %, на составление словаря, по подсчётам Брэстеда, должно было уйти от 8 до 10 лет. В действительности первый том (шестой из двадцати одного) вышел в 1956 году, а окончательно работа была завершена лишь в 2010 году^[76]. Второй проект касался «Текстов саркофагов», которыми Брэстед заинтересовался ещё в 1912 году. Он полагал, что полный каталог и исследование текстов и изображений на саркофагах, как каменных, так и деревянных (как и на картонажах мумий), позволил систематически реконструировать мышление и религиозные представления древних египтян^[77]. Работа велась в сотрудничестве с англичанином Аланом Гардинером, который получил звание профессора-исследователя Чикагского университета. По подсчётам Брэстеда, в музейных коллекциях содержалось 138 саркофагов, покрытых соответствующими текстами, из которых 95 находились в коллекции Каирского музея. В очередной отпуск из университета, американцы заняли боковую галерею (с разрешения Службы древностей) и начали полное фотографирование и фиксацию надписей на стандартные формуляры. К маю 1922 года было готово около 10 тысяч карточек, которые предстояло расписать по 2500 стандартным формулам. Затем Брэстед вышел из этого проекта, как и Гардинер, и к 1930 году всю работу по европейским музейным фондам завершил нидерландский египтолог Адриан де Бак, который подготовил тексты к публикации, вышедшей в семи томах в 1935—1961 годах^[78].

Новое путешествие в Египет Брэстеды предприняли в 1922 году, вскоре после кончины матери Джеймса — Гарриет — в 85-летнем возрасте. В подготовке немалую роль сыграл старший сын Чарльз, который со временем занял должность заместителя директора Восточного института по связям с общественностью. По пути Джеймс Брэстед выступил в Париже на конференции, посвящённой столетию дешифровки иероглифики Шампольоном, вскоре ему присвоили степень почётного доктора Оксфордского университета, и в 1923 году избрали в Национальную академию наук США. Также американский египтолог консультировался с германскими коллегами по вопросу издания медицинского папируса, и по возвращению в Чикаго возобновил переговоры о продлении гранта Восточному институту. Брэстед был принят в доме Рокфеллеров (и даже остался переночевать), получив в итоге 250 тысяч долларов на пять лет^[79]. 16 февраля 1923 года Брэстед, так же, как и Гардинер, комиссар Алленби, и многие другие, был приглашён на открытие погребальной камеры гробницы Тутанхамона^{[Комм. 13]}. Позднее Картер просил, чтобы его американский коллега провёл освидетельствование древних оттисков печатей, которые удостоверяли нетронутость сокровищниц после совершения ритуалов^[81]. Начиная с января 1924 года Чарльз Брэстед по заданию отца и с попущения Г. Картера начал публикацию серии статей в газетах Christian Science Monitor и Chicago Daily News, в которых американской публике разъясняли масштабы и подробности открытия, а также сложности, возникшие у британцев из-за желания египетского правительства сохранить находки исключительно в Египте. Вскрытие саркофага Тутанхамона было намечено на 12 февраля. Когда удалось сдвинуть крышку, погребальные пелены снимал именно Брэстед, в результате открылась золотая маска фараона. Поздним вечером пришла телеграмма министра общественных работ, воспрещавшая посещение гробницы жёнами сотрудников экспедиции и назначавшая трёх египетских инспекторов для выполнения приказа. Работы прервались до судебного заседания 23 февраля; накануне концессия покойного Карнарвона была аннулирована, а директор Службы древностей Лако с египетскими полицейскими заменили замки на железных дверях и решётках в гробнице и выгнали персонал Картера. Свидетелем происходящего вновь стал Брэстед, который немедленно информировал редакцию Chicago Daily News, а также выступил посредником между Картером и египетским министерством, что заняло пять недель. Впрочем, уже 21 марта он поехал на США, где ему запланировали большое турне с публичными лекциями, сулившими большие доходы^[82]. Вспышка египтомании («тутамании»), вспыхнувшей после открытия, предоставляла широкие возможности и Картеру, и Брэстеду. Американец консультировал английского археолога, какие предпочтения имеются у публики США и потенциальных спонсоров. С другой стороны, Брэстед постоянно информировал Рокфеллеров и воспользовался всеобщим ажиотажем, чтобы увеличить ассигнования на свой Восточный институт^[83].

На полученные от Рокфеллеров средства 17 ноября 1924 года в Луксоре стартовал проект «Чикаго-Хауз» — по названию дворца, в котором разместилась стационарная экспедиция Чикагского университета, состоящая из сотрудников, занятых в издании Текстов саркофагов. Их задачей стало полное и точное копирование всех рельефов и надписей в великих луксорских храмах на обеих берегах Нила, а в первую очередь — в Мединет-Абу^[84]. Впрочем, амбиции Брэстеда становились намного большими. В январе 1925 года Джеймс в Нью-Йорке встречался с представителями Фонда Рокфеллеров, представив проект Нового египетского музея и исследовательского института (The New Egyptian Museum and Research Institute at Cairo) и рассчитав бюджет строительства и объём операционного денежного фонда — примерно 10 миллионов долларов. Позднее именно Брэстед презентовал данный проект египетскому королю Фуаду, который видел в США нейтральную страну, которая не заинтересована в колониальном управлении Египтом, в отличие от Англии и Франции. Проект, утверждённый Рокфеллерами, включал четыре части: 5,4 млн долларов на строительство Нового музея и исследовательского центра; целевой фонд в 4,6 млн долларов, которым будет распоряжаться независимый «Египетский археологический фонд»; создание международной «Египетской музейной комиссии», которая будет управлять Новым музеем и археологическим институтом. Музей должен был перейти под египетское управление через 33 года после открытия, а исследовательский институт должен был управляться археологическим фондом не менее 50 лет или бессрочно^[85]. В 1926 году проект был категорически отклонён королём и премьер-министром Ахмедом Зиваром как несовместимый с суверенным статусом Египта^[86]. В конце концов в апреле 1927 года Рокфеллеры выделили 2 миллиона долларов на строительство Палестинского археологического музея в Иерусалиме, попечителем которого Брэстед оставался до своей кончины, а сам музей открылся только в 1938 году^[87]. Нельсон Рокфеллер стал доверять Джеймсу и выделять по его запросам значительные суммы, не требуя столь строгой отчётности. В частности, Фонд Рокфеллеров оплатил издание «Берлинского египетского словаря», выделил ещё 250 тысяч долларов на Эпиграфический проект и 50 тысяч на публикации. Сверх того, на путешествия Брэстеда и его сына Чарльза было выделено 75 тысяч долларов на пятилетний срок^[88]. В ноябре 1928 года учёный получил возможность распоряжаться 8-миллионной суммой, из которой 1,5 миллиона предназначалось для нового здания Восточного института, такая сумма для создания фонда содержания здания, и ещё 1 миллион для софинансирования востоковедческого образования в Чикагском университете. 2,5 миллиона было выделено сроком на 10 лет для грантовой поддержки полевых экспедиций и публикаций. В январе 1929 года Брэстед стал главным проводником и гидом для трёхмесячного путешествия семейства Рокфеллеров и свиты, всего включавшей 11 человек. Путешествие включало Помпеи, Александрию, две недели в Каире, путешествие на частном пароходе по Нилу с посещением Чикаго-Хауза и обзором работ, посещение Абу-Симбела. Далее они переехали в Палестину, задержавшись в Иерусалиме, и посетив Назарет, Тверию, Хайфу и Дамаск, а на обратном пути Бейрут^[89]. Нельсон Рокфеллер настолько загорелся, что выделил на исследования Брэстеда 2,2 миллиона сверх запланированного и ещё 1,9 миллиона на Восточный институт, а в июле 1929 года распорядился выделить лично Джеймсу 100 тысяч долларов на личные нужды, в расходовании которых он не должен был отчитываться^[90].

28 апреля 1930 года Брэстед вместе с президентом университета и деканом факультета искусств торжественно заложил первый камень в фундамент нового здания Восточного института^[92]. Обвал фондового рынка привёл к падению цен на строительные материалы и рабочую силу, в результате в течение 1930 года размеры здания были увеличены, а директор получил возможность богато декорировать постройку снаружи и изнутри^[93]. Открытие состоялось 5 декабря 1931 года в присутствии трёх сотен высокопоставленных особ, включая египетского посла. В торжественной речи, которую произнёс представитель Фонда Рокфеллера, Брэстеда сравнили по вкладу в науку с Луи Пастером и Нильсом Бором. Музейные пространства Института стали популярны в Чикаго, в первые полгода их посетило около 50 тысяч человек, а к концу 1935 года число зрителей достигло 250 тысяч, что обескураживало самого Брэстеда. Оказалось, что работает «народный телеграф»: однажды явились все члены Географического общества Чикаго — около 200 человек^[94].

От преподавательских обязанностей Брэстед был освобождён в 1925 году (хотя тогда ещё не существовало понятия эмерита), сохранив должности заведующего кафедрой семитских языков и директора института. По преподаванию он скучал, что не компенсировалось занятиями с докторантами и сотрудниками-стажёрами. В 1927 году попечительский совет присвоил ему звание заслуженного профессора и подтвердил жалованье в 10 000 долларов в год. В 1930 году Джеймс сделался первым обладателем только что утверждённой Рокфеллеровской профессорской стипендии имени Эрнеста Девитта Бёртона. По уставу Чикагского университета, достигших 65-летия сотрудников отправляли в отставку, однако для Брэстеда было сделано исключение. В 1933 году он отказался от поста заведующего кафедрой, полностью сосредоточившись на работе в Восточном институте, под началом которого было 73 сотрудника на полную ставку, в основном занятых полевыми работами по всему пространству Ближнего Востока^[95]. После завершения копирования и фотографирования изображений Мединет-Абу, где нашли два колосса Тутанхамона, один из которых достался Восточному институту, Эпиграфический проект переключился на копирование росписей гробниц и рельефов в некрополях Абидоса (с 1929 года, в коллаборации с Обществом исследования Египта) и Саккары (с 1930 года)^[96].

Даже в условиях Великой депрессии рокфеллеровский десятилетний грант позволил поддерживать годовой бюджет Восточного института на уровне 660 тысяч долларов; после завершения гранта в 1935—1936 финансовом году угрожал обвал до 150 тысяч в год (самому директору института удалось собрать около полутора миллиона долларов пожертвований из разных источников). Для поддержания Эпиграфического и раскопочных проектов требовалось вложение не менее 15 миллионов долларов, и в переписке Брэстеда нарастала тревога, что «всё дело жизни обратится в воспоминание». Рокфеллер явно не горел желание продолжать финансирование и в одном из писем прямо заявил, что никогда не мог подумать, что пожертвование на пополнение музея приведёт к столь масштабному предприятию. Параллельно резко ухудшилось здоровье Фрэнсис Брэстед: в конце 1933 года она заболела бактериальным эндокардитом, к маю следующего года уже не вставала и скончалась 15 июля 1934 года в возрасте 61 года. Отпевание провели в часовне университетского кампуса. Джеймс тяжело переживал кончину жены и отправился вместе с дочерью на Аляску, чтобы увидеть места, в которых прежде не бывал. Не желая оставаться в одиночестве, Брэстед сделал предложение сестре своей покойной жены — Имоджен. Она была разведена с нью-йоркским брокером Ричмондом и сама работала в социальной службе YMCA; в первом браке у неё было две детей. Джеймс и Имоджен поженились в июне 1935 года, незадолго до его семидесятилетия; невесте было пятьдесят лет. Свадебное путешествие совместили с деловой поездкой в Италию и на Ближний Восток, включая Палестинский археологический музей в Иерусалиме, а также инспекцию проектов Восточного института в Египте^{[Комм. 15]}. Женитьба явно воодушевила Брэстеда, он был бодр физически и своим присутствием явно повышал тонус сотрудников. На обратном пути он подхватил респираторную инфекцию, которая сильно изнуряла учёного. Несмотря на это, Брэстед задумал переработать «Историю Египта», рассуждая, что результаты трёх десятков лет его собственной работы никак не отражены в его главной книге. Во время пересечения Атлантического океана оказалось, что Брэстед болен стрептококковой ангиной, осложнённой хронической малярией, вероятно, подхваченной в экспедиции 1919—1920 годов. После высадки в Нью-Йорке его погрузили в карету скорой помощи; с малярийным приступом специалистам Рокфеллеровского медицинского центра справиться удалось, однако ангина перешла в воспаление среднего уха и менингит. Учёный впал в кому и скончался 2 декабря. Медицинский консилимум из пяти врачей постановил опубликовать заключение о смерти на страницах центральных газет, включая New York Times и Chicago Tribune, в первую очередь, чтобы не раздувать очередной сенсации на тему «проклятия фараонов»^{[98][99][100][101]}.

Согласно последней воле Брэстеда, тело его было кремировано, а урна с прахом захоронена на семейном участке Гринвудского кладбища в Рокфорде. Публичную панихиду провели в апреле 1936 года в университетской часовне; в ходе церемонии зачитывались отрывки из сочинений покойного, а Чикагский симфонический оркестр исполнял произведения Шуберта, Вагнера и Бетховена; заключительные полчаса церемонии транслировались Columbia Broadcast System^[102]. Сын — Чарльз Брэстед — решил установить над захоронением праха глыбу асуанского гранита. В египетском карьере нашёлся кубический монолит весом в тонну, который с большим трудом доставили до Рокфорда. Репортаж об установке памятника вышел 20 января 1938 года в местной газете Morning Star; там было опубликовано фото вырезанной на камне эпитафии и подчёркивалось, что никакой церемонии при установке не проводилось^[98][103].

Историк и египтолог Линдси Амбридж в своей диссертации доказывала, что Дж. Брэстед, сформировавшись в русле Берлинской школы египтологии^{[Комм. 16]}, совершенно сознательно создавал иную форму этой науки, ориентированную на специфическую американскую аудиторию и одновременно направленную на повышение статуса гуманитарии США на мировой арене. Его основополагающие труды «История Египта от древнейших времён до персидского завоевания» (A History of Egypt from the Earliest Times Down to the Persian Conquest, 1905) и «Древние тексты Египта: исторические документы с древнейших времен до персидского завоевания» (Ancient Records of Egypt: Historical Documents from the Earliest Times to the Persian Conquest, v. 1-5, 1906—1907) были созданы в период научной молодости Брэстеда, когда его преподавательская и административная активность была невелика и он мог много времени уделять научной работе, в том числе и с полевым материалом^[105]. В биографии Брэстеда, опубликованной в 1943 году его сыном, и в «Истории американской египтологии» Джона Уилсона (1964) главный акцент делался на роли учёного-администратора, основателя Чикаго-хауз в Луксоре и Эпиграфического проекта и бессменного директора Восточного института, пионера аэрофотографии в полевых исследованиях Египта, и так далее. Гуманитарный аспект его деятельности стал заметнее в 2010 году, после электронной публикации тома переписки, документирующего миссию Брэстеда на Ближнем Востоке в 1919—1920 годах. Теоретическое осмысление достижений учёного-историка, по факту, только ещё начинается, хотя можно брать за аксиому, что фундаментальные монографии Брэстеда не устарели, находятся в активном научном обращении и повлияли на становление египтологической науки^{[106][Комм. 17]}.

«История Египта» считалась по стандартам начала XX века краткой. Так, «Обычаи и нравы древних египтян» Джона Гарднера Уилкинсона в издании 1878 года включали три тома и 1553 страницы, «История древности» Эдуарда Мейера, печатавшаяся в 1884—1902 годах, составила 5 томов объёмом более 3000 страниц. В 1898—1905 годах свою версию истории Древнего Египта опубликовал в шести томах и Флиндерс Питри; Уоллис Бадж противопоставил ему свою шеститомную версию истории египетской цивилизации от эпохи неолита до смерти Клеопатры. На этом фоне «История» Брэстеда вызвала положительные отзывы большинства рецензентов, отмечавших доступность книги для широкой аудитории образованных читателей, и факт, что это первая история Египта на английском языке, которая сочетает популярность стиля и глубокое и точное научное содержание, а также то, что автор не скатывается в многословие^{[Комм. 18]}. В свою очередь, Л. Амбридж ставила акцент на то, что книга Брэстеда была организована в хронологическом порядке и оглушала читателей дробностью предметного заголовка в начале каждой главы. «Истории» Уилкинсона и Питри не имели связующего сюжета, превращаясь в каталог, соответственно, «экзотических характерестик» и археологических памятников, не подразумевая интеллектуального синтеза и связного изложения^{[110][111][112][113]}. Иными словами, взгляды Брэстеда на то, чем является историческая наука как таковая и египтология как часть её домена, существенно отличались от предшественников. В первую очередь, американский учёный был сторонником позитивистского представления об истории как о науке. В этом плане Брэстед в обобщающих работах обычно не считается основателем научной египтологии, как Мариэтт, Питри и Рейснер, по мнению Л. Амбридж, из-за специфического для египтологической науки «открывательского нарратива», который ставит в фокус внимания публики археологов, а не текстологов, эпиграфистов и филологов. То есть история египтологии обычно описывается как цепь открытий памятников и их раскопок. Мейнстримная историография почти не соприкасается с египтологией из-за слабой вовлечённости представителей этой дисциплины в теоретические дискуссии и сложности реконструкции событийной истории Древнего Египта. Встречаются и определения египтологии как «старомодной», ибо её классики — Питри и Рейснер — восхваляются за революцию в методах полевых исследований, включая сериацию находок, фотофиксацию, стратиграфические профили и проч. Роль историков в процессе перехода египтологии от антикварианизма к комплексной гуманитарной дисциплине, таким образом, нивелируется^[114].

Истоком обращения Брэстеда к исторической науке и отправной точкой формирования его взглядов, по Л. Амбридж, стала невозможность для Джеймса стать священником. Работая с древними библейскими текстами на семитских языках, он убедился, что используемые в церковной практике переводы полны ошибок и неточностей, что в конце концов привело его к профессии востоковеда. В Берлинском университете он сформулировал для себя системный метод обучения будущих востоковедов, считая, что репутация немецких ориенталистов построена на достижениях отдельных учёных, тогда как структура обучения несистематизирована, студенты пассивны, а ресурсы для изучения Древнего Египта недостаточны. Во время докторантуры Брэстеда единственным пособием для изучения египетской грамматики являлась тетрадь конспектов лекций его учителя Эрмана. Немецких студентов он сравнивал с «кувшинами, в которые профессора с невероятной скоростью заливают информацию». Впрочем, ещё более презрительное отношение 28-летний Брэстед продемонстрировал к достижениям египтологов Франции и Великобритании. Как следует из дневников, переписки и опубликованных материалов, Брэстед рано сформулировал три базовых постулата, которых последовательно придерживался всю жизнь: во-первых, исторический анализ должен основываться на научно состоятельной методологии анализа источников; во-вторых, Германия является признанным центром формирования востоковедческой науки, но её учёные не в состоянии внедрить научный подход в образование; в-третьих, США способны догнать научные центры континентальной Европы по уровню научного развития и это необходимо сделать. Иными словами, Брэстед с самого начала постулировал создание новой египтологической науки; когда он основал свой Восточный институт, то прямо именовал его «лабораторией истории человечества»^[115].

«Историю Египта», как это следует из предисловия, следует воспринимать в комплексе с «Древними текстами Египта» — комментированным переводом 1029 надписей и объёмных текстов, составляющих основной корпус древнеегипетских исторических источников. «История» была основана преимущественно на египетских, а не античных и ближневосточных, первоисточниках, но ориентирована на аудиторию неспециалистов^{[Комм. 19]} и представляет итоговый «баланс между состоянием исторических остатков и интерпретационным мышлением автора». Смысл издания «Текстов» заключался в том, чтобы предоставить читающей публике параллельно поток нарратива, свободный от специфического научного аппарата, а также комментированные тексты первоисточников («лабораторный журнал»), чтобы читатели могли выбирать уровень взаимодействия с материалом. Метод Брэстеда объединял научный нарратив и популярное повествование. Для иллюстраций использовались фотографии, а не штриховые гравюры или литографии. Часть фото Брэстед выполнил сам, часть заимствовал из набора для стереоскопа «Путешествие по стране фараонов» (издательство Underwood & Underwood, 1905), для которого писал поясняющие тексты^[117]. Поскольку египтомания стала составной частью массовой культуры (первый фильм о Клеопатре и одновременно оживших мумиях был поставлен ещё в 1899 году, и в следующее десятилетие аналогичных постановок было около двух десятков), Брэстед считал своим долгом «развеивать тысячи суеверий о Египте и восточной истории»^[118].

Ранние критики Брэстеда и представители современной историографии нередко отмечают, что ближневосточные исследования «Золотого века» (рубежа XIX—XX веков) направлялись вненаучными мотивами, прежде всего — христианскими, когда исследователи пытались связать археологические данные с ветхозаветной историей. Британский Фонд исследований Египта, основанный в 1882 года Амелией Эдвардс, с которой сотрудничали Флиндерс Питри и Эдуар Навилль, активно использовал библейскую терминологию для обоснования своих целей. Питри, являясь христианским фундаменталистом, работал, стремясь подтвердить историчность библейских событий. Дэвид Ганге в своём исследовании отмечал, что часть археологов того времени фактически занималась миссионерской деятельностью в превращённой форме, в том числе стремясь опровергнуть эволюционную теорию и библейскую критику. Ганге доказал, что мэйнстрим британской археологии вплоть до первой половины XX века руководствовался духовными целями, а археологи-«небиблеисты» находились на периферии, как Сэмюэл Бёрч. Отсюда и критикуемое ещё в середине века пренебрежение к вопросам социального развития древнеегипетского общества, поскольку оно казалось несущественным на фоне глубоко укоренивихся религиозных убеждений. Ганге упоминал и Брэстеда, хотя он не может быть причислен к британской египтологии, заявляя, что реформы Эхнатона использовались целым рядом учёных для подтверждения монотеистического примордиализма. В известном смысле это был возврат к представлениям, что «египетская цивилизация сохранила некоторую память о допотопной цивилизации, изначально гармоничной и богоугодной», а также изначальности монотеизма как такового^[119].

Как отмечала Л. Амбридж, для британских археологов противопоставление по отношению к библейской критике и эволюции является оправданным, однако в случае с Брэстедом данный подход следует считать упрощенческим. Прежде всего, Джеймс Брэстед не видел для себя противоречия между познанием окружающего мира средствами геологии и биологии, оперирующих эволюционной теорией, и исследованием разворачивающегося во времени развитием человеческих представлений о духовности. В университетские годы он публиковал статьи о разных аспектах египетской религии и их связи с Израилем, не ставя задачи подтверждения или критики библейской традиции. После открытия Стелы Мернептаха Брэстед открыто заявил, что египетская археология подтвердила общие результаты критики Ветхого Завета. Новаторским было его структурное исследование Книги пророка Исаии и «Речения Ипувера», где он не обнаружил предвестия Откровения, а только свидетельство того, морально-этическое мышление зародилось на Ближнем Востоке за столетия до написания библейских текстов. Авторы Библии, несомненно, испытывали литературное и социально-культурное влияние со стороны Египта. Как и многие его современники, Брэстед рассматривал религиозную реформу Эхнатона как раннюю форму монотеизма, но рассматривал его внедрение как результат социальной эволюции: изначально бесконечно сложный додинастический политеизм в течение тысячелетия становился всё более упорядоченны, а с созданием империи Нового царства возникла объективная потребность в верховном божестве — царе всего мироздания. То есть, по Брэстеду, религия является удобным и концентрированным выражением изменений, к которым приводит эволюция политических, экономических и военных факторов. Христианского триумфализма (человеческая история разворачивается в соответствии с Божественной волей, являемой Откровением, и приготовляет человечество к Боговоплощению) Брэстед тоже не разделял. Впрочем, в предисловии к «Истории Египта» (страница viii) автор заявлял, что его потенциальными читателями являются и учёные, занимающиеся Ветхим Заветом, и заинтересованные в изучении древнеегипетской цивилизации. На протяжении всего текста встречаются отсылки к Библии, но чаще в контексте напоминаний и предположений, какие именно аспекты египетской истории нашли отражение в еврейском Священном Писании. Так, изгнание гиксосов Яхмосом Брэстед осторожно связывал с сюжетом об Иосифе Прекрасном. Больше всего ссылок на Библию в разделах о Третьем переходном периоде и Позднем царстве, когда Египет вновь стал частью сложной международной политики Леванта времени перехода от бронзового к железному веку. Книги пророков Наума, Иезекииля и Иеремии используются для расширения контекста внутренних потрясений Египта того времени. Брэстед прямо утверждал, что анализ любых текстов — в том числе официальных, религиозных и литературных, — следует проводить в соответствии с единой научной методологией. Прежде всего, текст следует понимать, для чего следует задействовать весь арсенал лингвистического анализа не только египетского языка, но и основных семитских наречий — аккадского, древнееврейского и арабского. Однако сами по себе лингвистические аспекты древних языков не должны становиться самоцелью, ибо язык — единственное средство реконструкции древнего мышления и жизни человека в древности^[120].

Согласно Л. Амбридж и Б. Триггеру, в методологическом смысле Дж. Брэстед являлся эклектиком, который сочетал интерес к социальной эволюции с теорией героев, а египетскую цивилизацию мог рассматривать и с позиций обычного для своего времени ориентализма («томный экзотизм») и как историк-позитивист, которого интересует роль индивидов-практиков в формировании общества^[121]. Брэстед не занимался написанием специальных трудов по методологии истории и он не теоретизировал по поводу закономерностей развития культуры, однако его труды интересны именно тем, что он на практике пытался отыскать место Египта — и Востока в целом — в потокк общечеловеческого прогресса. Как обычно в 1890—1900-х годах, он сочетал эволюционизм и диффузионизм, не сомневаясь в том, что венцом творения является европейская цивилизация. В своей рецензии Макс Мюллер даже упрекнул Брэстеда, что в «Истории Египта» их культура и художественные достижения показаны как «чрезмерно высокие», а популярный легкочитаемый стиль был назван пороком, которые делает книгу «непригодной для учёного». Современники считали, что методология Брэстеда близка социальному дарвинизму Спенсера, в частности, Франклин Гиддингс утверждал, что «подлинная история Египта, в том виде, в каком мы её знаем сейчас, является чрезвычайно конкретным подтверждением широких обобщений Спенсера». С позиции обществознания XXI века можно заявить, что Брэстед разделял спенсеровскую идею интеллектуального меньшинства, соединённого с эволюционизмом. Египетские интеллектуальные и инженерные достижения существенно уступали уровню, достигнутому античной цивилизацией. Однако современники, даже уровня Гиддингса, как правило не замечали, что Брэстед стремился на египетском материале примирить концепцию прогресса с ролью случайности в истории, в частности, великими историческими личностями^[122].

Являясь диффузионистом, Брэстед в своей «Истории Египта» подчёркивал единство культурной эволюции, приведшей в конце концов к созданию европейской цивилизации. Развитие культуры проходит путём диффузии вместе с миграциями целых народов, особенно в Средиземноморье первого тысячелетия до нашей эры. Это касается как материальной, так и духовной культуры: прототипы античных базилик и средневековых соборов были воздвигнуты египтянами в Карнаке и Луксоре, а мессианские пророчества использовались в дидактических целях с эпохи Среднего царства. Напротив, некоторые элементы египетской культуры были привнесены с Леванта; Брэстед считал египтян изначально неагрессивными, однако методы ведения завоевательных войн стали последствием гиксосского завоевания во Втором переходном периоде. С другой стороны, учёный полагал, что инновации, которые не отвечают сущностной природе цивилизации-реципиента, не могут быть восприняты. Остаётся место и для культурной специфики: хотя египетское общество прошло через основные этапы эволюции государства: консолизации, феодализации и империи, но некоторые фазы развития представали в Египте в особых формах. Воинственный дух, поддерживавший «империализм» Нового царства, являлся действенным фактором очень недолго, и, потеряв контроль на Сирией и Палестиной, египтяне больше не выходили за географические границы своей страны. Мирный характер египетской культуры стал тормозящим фактором в меняющемся мире конца первого тысячелетия до н. э., в результате чего египтяне утратили самостоятельную государственность. Египтяне не приспособились и к растущим темпам человеческого прогресса, так как это «противоречило их сущностной природе». Живя в век империализма, Брэстед считал войну подлинным двигателем прогресса. Он завершал работу над диссертацией, когда началась японо-китайская война, а во время русско-японской войны писал в дневнике: «Судьба континента и превосходство расы решаются каждый день. Уже сейчас очевидно, что каким бы ни стал окончательный итог этой войны, русское господство в Восточной Азии исчезнет. В учебниках истории в будущем триумф японцев над русскими будет описан в одном ряду с победой греков над персами при Саламине или Марафоне». Отсюда следует, что египетская невоинственная цивилизация не могла сохранить созданную её правительством империю. Это не означает, что прогресс является не линейным, а дискретным процессом, в котором периоды подъёма чередуются со стагнацией, а упадок может оказаться обратимым. Национальный характер древних египтян был консервативным и инерция традиции была почти неодолимой. Переломить эту тенденцию могли как вторжения иноземцев — процесс диффузии, — а также инициатива выдающейся личности. Гиксосы ворвались на берега Нила на колесницах, запряжённых лошадьми, обрушив многие традиции. Инерция от вторжения привела к военному продвижению XVIII династии до границ Месопотамии, из-за чего на несколько столетий были сломаны традиционные границы, а «потоки жизни больше не вращались в пределах крошечных царств, но пульсировали от края и до края великой империи, охватывая множество царств и языков…» Имперская реальность привела к религиозной реформе: величайшие умы Египта смогли представить бога, существовавшего над всем земным пространством и правящим не только одной страной. Выдающимся фараоном того же периода являлся Тутмос III, оставивший след по всему Востоку как завоеватель. Брэстед даже обозначил его как первым создателем настоящей империи и первым героем мирового значения в истории^[123].

Объясняя крушение XX династии, Брэстеду предстояло объяснить недолговечность имперской власти, которую он едва ли не восхвалял. Гиксосы втянули Египет в политическую ситуацию, когда египтяне проявили «жажду завоеваний», которая противоречила естественному импульсу их цивилизации. Империалистические тенденции не могли продлиться долго, и диалектически были оборотной стороной высших достижений Нового царства. Когда Египет пришёл в упадок, оказалось, что армия его состоит в основном из иноземных наёмников, жречество контролирует слишком большую часть национального богатства и стремится к теократии, а иностранцы занимают слишком много высших должностей. Спасение могло бы прийти от очередной сильной личности на троне, сдерживающей «нездоровые влияния», но вместо этого государство рухнуло. Л. Амбридж связывала многие построения Брэстеда с влиянием его учителя Адольфа Эрмана. В своей «Жизни в Древнем Египте» Эрман тоже связывал упадок Нового царства с чрезмерной расточительностью власти в наделении храмов землями и прочим имуществом, но не связывал эти процессы с империализмом. Главной причиной консерватизма культуры, сдерживающей темпы развития, именовалась религия. Эрман также выделял фигуры Тутмоса III и Эхнатона, которые имели силы и возможности преодолеть консервативную инерцию. Однако подход Эрмана был неисторичным: он не видел разницы между древними египтянами и современными людьми, используя современных ему феллахов (книга Эрмана вышла в 1894 году) как социологическую и этнографическую иллюстрацию: среднестатистический египтянин как прошлого, так и настоящего — «покладистый, практичный, ограниченный в воображении и подвергающийся насилию со стороны коррумпированного правительства, становящийся с возрастом всё более вялым и грубым»^{[Комм. 20]}. Эволюция восточного общества давно остановилась, за четыре тысячи миновавших лет так и не нашлось места исторической случайности. В отличие от многих современников, ни Эрман, ни Брэстед не пытались использовать в объяснительных целях расово-биологические факторы, взамен которых рассматривали специфику экологической ниши долины Нила, условия в которой определяли египетскую культуру тысячелетиями. Иными словами, пресловутый невоинственный характер египтян объяснялся тем, что «окружающая среда не вдохновляла на завоевания»: цивилизация строителей пирамид была окружена «жалкими неграми и кочевыми племенами». Аналогично, монотонный египетский пейзаж подавлял любые духовные порывы, «порождая гротескных богов-животных… вместо радостных божеств, возникающих из морей и лугов Греции, или чистого монотеизма, вдохновлённого величием пустыни». Эрман также утверждал, что и древние, и средневековые и современные египтяне «покорны и трусливы», поскольку окружающая среда не позволяет им быть другими; они всегда зависят от иностранных наёмников, от нубийцев в эпоху фараонов до албанских войск Мухаммеда Али-паши^[125]. Брэстед подошёл к принятию концепции «Великой белой расы», зародившейся в Средиземноморье, уже позже, чем опубликовал «Историю Египта»^[124].

С течением времени, не оставляя египтологических проектов, Джеймс Брэстед стал публиковать работы и циклы статей, в которых анализировал «пути развития человечества» не только в Египте и вообще на Востоке. Одной из важнейших деклараций его взглядов является книга «Древние времена: история раннего мира» (Ancient Times: A History of the Early World), вышедшая в 1916 году и переизданная в пересмотренном виде в 1935-м^{[Комм. 21]}. Диффузионизм его усилился: учёный занимался определением элементов, составляющих цивилизацию, и отслеживал их распространение по всему миру^[127]. В 1920-е годы, по мере открытия новых письменных источников и археологических раскопок, Брэстед пришёл к выводу о том, что значение восточной истории для познания человечества уникально, ибо она даёт ключ к пониманию, как возникла современная цивилизация. «Древние времена» планировались как школьный учебник, в котором было бы исправлено вопиющее пренебрежение ближневосточными культурами в пользу Греции и Рима. успех издания был очевиден: к 1920 году было раскуплено около 100 тысяч экземпляров для учебных заведений всего мира, не исключая Китая, Японии и Австралии, и велись переговоры о французском переводе. Учебник заинтересовал в первую очередь взрослых читателей, рецензию на него написал Теодор Рузвельт, впрочем, для карьеры Брэстеда важным обстоятельством стало то, что «Древние времена» заинтересовали четверых представителей семейства Рокфеллеров^[128].

Ещё в «Истории Египта» Дж. Брэстед поставил вопрос о доказательстве ближневосточного происхождения европейской цивилизации, но на тот момент не сформулировал качественные характеристики понятия «цивилизация» и не анализировал связи доисторических и исторических периодов^[129]. В «Древних временах» постулируется, что доисторический период нельзя отделять от документированной истории или игнорировать его, а также то, что доисторические европейцы оказались не в состоянии развиваться без воздействия с Ближнего Востока. Описывая доисторический Египет, Брэстед вводит маркирующие признаки цивилизации: наличие письменности, обработки металла, централизованного управления и зарубежной торговли^[130]. Центральное место Древнего Египта в нарративе Брэстеда нисколько не противоречило европоцентризму, ибо он напоминал, что древнеегипетская (коптская) культура процветала и после возникновения христианства, а затем перешла в западноевропейскую цивилизацию с её прочным монотеизмом, правовыми системами и демократией. Тысячелетие исламской культуры в Египте полностью игнорируются в пользу прямой связи Древнего Египта, античности и империалистической современности с доминированием США. Более того, древнеегипетская культура была заново открыта изобретательностью её наследников — европейцев. Косвенно это указывало на право европейцев и американцев изучать и материально присваивать памятники древней цивилизации, дабы уберечь «бесценные свидетельства древности» от подразумеваемого невежества современных египтян^[131].

Издание 1935 года было полностью переделано, ибо мировая археология представила массу новых открытий: «Доисторический Египет» Ф. Питри вышел в 1920 году, в 1926 году Александр Шарфф опубликовал отчёт об открытии культуры Нагада, а в 1928 году было обнародовано открытие бадарийской культуры. Собственный Восточный институт Брэстеда выпустил первый том исследования египетского палеолита в 1929 году. В издании «Древних времён» было уточнено определение цивилизации: к числу её признаков добавились доместикация животных и растений, монументальная архитектура, морская торговля, развитое ремесло и художественная культура, а также этические системы, предполагающие, что правильное поведение на Земле необходимо для спасения в загробном мире. Далее следовали карты так называемого Северо-Западного квадранта, то есть Европы, Передней Азии и Северной Африки, населённой «великой белой расой»; чёрные на той карте помещены южнее 20° с. ш., между вторым и третьим порогами Нила в регионе, где Нижняя Нубия переходит в Верхнюю Нубию. Брэстед объявил, что в палеолитическую эпоху люди, населявшие Египет, были темнокожими, но физически тоже принадлежали великой белой расе, ибо цвет кожи не является ни единственным, ни важнейшим критерием. Далее следует рассуждение о связи между ландшафтом, расой и цивилизацией и категорическое объявление, что монголоиды и негроиды занимают важное место в современном мире, но не сыграли никакой роли в развитии цивилизации. В связи с бурным развитием месопотамской археологии в 1920—1930-е годы у Брэстеда сформировалось сильное тяготение к вопросам этно- и культурогенеза, а также египтоцентризм, когда он пытался доказывать, что все важнейшие элементы цивилизации зародились именно в Египте, а затем диффузно распространились в остальные регионы земного шара, поэтому и центральноазиатские, и дальневосточные, и африканские очаги культуры возникли намного позже, чем Плодородный полумесяц. По Брэстеду, земледелие возникло в Египте и распространилось в Месопотамию; крупный рогатый скот одомашнили тоже в Египте, да и египетская письменность автохтонна и не имеет никаких следов внешнего влияния^[132][133].

Критерии отнесения древнего населения к Великой белой расе Дж. Брэстед представил в главах об индоевропейцах — хеттах, персах, греках и римлянах. Физические критерии второстепенны, ибо нордические и средиземноморские народы Северо-Западного квадранта — долихоцефалы, а альпийцы — брахицефалы. Семиты — финикийцы, евреи, арамеи и ассирийцы — тоже принадлежат великой белой расе, но победа эллинов и римлян на Ближнем Востоке свидетельствует, что индоевропейская ветвь белой расы одержала победу над южной семитской ветвью — «полный триумф наших предков». Подобные взгляды тиражировались и в СМИ, например, номер Chicago Tribune от 27 декабря 1926 года вышел под заголовком «Первые люди жили в Египте; Брэстед едет это доказывать»^[134]. Не менее важна для Брэстеда тема имперской экспансии, которая у него почти исключительно сводится к приобретению материальных ресурсов, необходимых для поддержания и расширения цивилизованного общества. Он полностью одобрял походы египтян против бедуинов Синая, так как их набеги или сопротивление мешали разрабатывать месторождения бирюзы и малахита, и не сомневался в праве Египта контролировать золотые рудники и торговые пути в Нубии, ибо они были жизненно необходимы для египетской экономики. Обоснование простейшее: страна Нила — родина высокой цивилизации, а нубийские племена находились на стадии варварства. Материальную эксплуатацию Синая, Ханаана и Нубии египтянами Брэстед описывал через понятия «карательная экспедиция», «наказание варваров» и «возмездие за хищнические набеги». Очевидны и параллели с современностью: Брэстед сравнивал значение древнеегипетских каналов, связывающих долину Нила с Красным морем с экономической ролью Панамского канала для США и Суэцкого канала для Британской империи. Одобряется и Египетский поход Наполеона, так как коммерческая экспансия ведётся в интересах «прогресса цивилизованных наций». Захваченные на Синае и в Нубии богатства привели египтян к новым высотам в искусстве и архитектуре, городском планировании и прогрессе религии. Иными словами, критериями отнесения к Великой белой расе оказывается способность к созданию такой цивилизации, которая способна к империалистической экспансии и может быть отнесена к предшественникам современной западной цивилизации^[135].

Взгляды Дж. Брэстеда не были уникальны в интеллектуальной истории первой половины XX века, представители которой стремились классифицировать достижения человечества на расовой основе. Однако Брэстеда интересовали в первую очередь материальные следы цивилизации (в терминологии Уильяма Олбрайта, методология «атеистического гуманизма»), которую трактовал как магистральный путь развития человечества. Данный путь требовал войн и эксплуатации, ибо носители высшей цивилизации навязывали свои ценности всем остальным. Телеология была свойственна историческому мышлению Брэстеда, более того, он истово верил, что современная ему цивилизация находится на подъёме, по словам Л. Амбридж, «найдя успокоение в глобальной катастрофе»^[136][137].

Как отмечал биограф и исследователь-археолог Джеффри Абт, из всех современников, на которых оказывали воздействие теории и публикации Брэстеда, особо выделялся Зигмунд Фрейд. Его глубоко интересовали литература и история, а образование позволяло воспринимать профессиональную литературу вне собственной области исследований. Абт называл Фрейда антикваром и коллекционером по стилю мышления, после 1899 года доктор активно собирал древности и библиотеку, сочинения его изобилуют отсылками к классической мифологии и литературе (Эрос и Танатос, Нарцисс, Сфинкс, Эдип, Антигона и так далее). В некотором смысле модель человеческого сознания Фрейд рассматривал через параллели с археологией (или в метафорах этой науки), то есть психоанализ представал своего рода раскопками накопленного культурного слоя, индивидуального психического опыта. В библиотеке Фрейда представлены три книги Брэстеда: «История Египта» (британское издание 1906 года), «Рассвет совести» (также британское издание 1934 года), а также второй том «Кембриджской истории древнего мира», где Брэстеду принадлежит 150-страничная глава о Новом царстве. Все три книги испещрены подчёркиваниями и заметками на полях. По мнению Абта, именно они стали опорной точкой и источниками фактической информации для сборника трёх эссе Фрейда «Моисей и монотеизм». Первое из эссе, посвящённое статуе Микеланджело, вышло ещё в 1914 году, а в 1933 году Фрейд обратился к фигуре ветхозаветного пророка, выпустив журнальный вариант двух эссе в 1937 году, а к 1939 году вышло по три немецких и английских книжных издания^[138].

В первом эссе («Египтянин Моисей») Фрейд приводит обширные цитаты из «Истории Египта» Брэстеда, приводя доказательства египетского происхождения имени Моисей. Философ выражал недоумение, что ни один учёный, включая Эрмана и Мейера, не сделал очевидного вывода: Моисей носил египетское имя, потому что был египтянином. Разворачивая свою аргументацию, Фрейд объявил, что Моисей, по-видимому, являлся египетским наместником провинции во времена Эхнатона, а после смерти своего владыки и упадка атонизма, собрал последователей этой веры из семитских племён и вывел их за пределы политического контроля египетской державы. Описывая встречу египтизированных и независимых семитов на Синае, Фрейд ссылался на Брэстеда, отождествив явление Яхве (столп огненный и дымный) с вулканическими явлениями. Далее он соединил психоаналитическую теорию с библейской критикой, объявив, что в результате Моисей был убит своими последователями, а далее те из-за чувства вины примирились. Существующий иудаизм представляет собой неорганичный сплав египетского монотеизма и магического ритуального ханаанского культа вулкана. З. Фрейд попытался применить к целой культуре формулу развития индивидуального невроза: травмой явилось убийство вождя и пророка, вытеснением — слияние моно- и политеизма, замещением — интеграция конфликтующих вероучений в единый священный текст и ритуал. Христиане, особенно апостол Павел, осуществили регрессию и изоляцию: сформулировали понятие первородного греха, а само убийство отца-вождя трансформировалось в учение об искуплении^[139].

Больше всего ссылок на Брэстеда содержится в двух первых эссе, где идёт речь о возникновении обрезания и религиозной реформе Эхнатона. Более того, Фрейд принял брэстедовскую форму написания имени фараона: Ikhnaton вместо стандартной в немецкой египтологии Akhenaton. Как отмечал Дж. Абт, в бурное время роста антисемитизма, Брэстед и Фрейд приняли принципиально разные стратегии истолкования древнеегипетских и древнееврейских текстов. Джеймс Брэстед не сомневался в способности человечества обновиться и встать на путь своего предназначения, веря, что прошлое способно вдохновить на построение лучшего будущего. Лишившийся дома и вынужденный эмигрировать в Англию Фрейд пытался в травмах прошлого объяснить трагедию настоящего — третье эссе было завершено уже в Лондоне^[140]. Начиная с середины XX века, религиоведы и египтологи вели дискуссию об атонизме, приходя к самым разным выводам. Наиболее радикальную позицию занимал Ян Ассман, согласившийся с тезисом Фрейда о революционном монотеизме («монотеистической контр-религии») Эхнатона^[141]. Впрочем, как отмечал философ Ричард Бернстайн, Фрейд, как и его источники, не осознавали «аморального натурализма» амарнской религии, вместо этого подчёркивая этичность атонизма, основываясь на тронном имени фараона-реформатора, «живущего истиной/справедливостью». Зигмунд Фрейд использовал брэстедовские переводы гимнов Атону из книги «Рассвет совести», где также подчёркнуто поразительное сходство с библейским псалмом 104^[142].

После кончины Брэстеда некрологи выпустили все ведущие археологические, этнографические и востоковедческие издания мира. Учёного именовали «истинным американцем», ставя его в одном ряду с Прескоттом за вклад в развитие национальной гуманитарной науки^{[143][144][145][146][147][148][149]}. Сын — Чарльз Брэстед — в 1943 году выпустил биографию «Первопроходец прошлого: история Джеймса Генри Брестеда, археолога», которая несколько раз переиздавалась. В 1944 году в честь египтолога было названо транспортное судно типа «Либерти». В 1985 году Американская историческая ассоциация учредила Премию Джеймса Генри Брэстеда, присуждаемую «лучшей книге на английском языке о любой области истории до 1000 года христианской эры». К началу XXI века имя Джеймса Брэстеда изгладилось из общественной памяти США, в основанном им Восточном институте памяти египтолога посвящена аудитория на первом этаже^[150].

В профессиональной египтологической литературе поддерживается образ учёного, созданный его сыном Ч. Брэстедом^[151]. Так, в «Истории египетской археологии» (1968) подчёркивается вклад Дж. Брэстеда в осознание достижений древних египтян в сфере этики и духовной жизни, дано более двух десятков ссылок на его «Историю Египта» и переводы первоисточников^[152]. В «Истории американской археологии» Дж. Уилсона (1964) показано, что благодаря деятельности Брэстеда и Рейснера, произошла профессионализация египтологии, которая окончательно перестала быть «праздным увлечением состоятельных дилетантов»^[153]. Хотя Брэстед не стал священником, но его труды и вся научная деятельность была пронизана «евангелическим рвением», и, в отличие от Питри или Рейснера (с которым Джеймс Брэстед враждовал почти до самой кончины) он был блестящим оратором и лектором, который умел совершенно бессознательно впадать в пафос, резонирующий с настроениями аудитории, и оказался в высшей степени выдающимся человеком^[154]. В каталоге выставки «Американское открытие Древнего Египта» (Музей искусств округа Лос-Анджелес, 1995) заявлена роль Брэстеда как сооснователя египтологической науки в Северной Америке, а также зачинателя грандиозного эпиграфического проекта, позволяющего документировать памятники, которые неизбежно будут утрачены в недалёком будущем. Отмечалось и его новаторство в использовании неразрушающих методов фиксации, особенно фотографирования^[155]. «История Египта» Брэстеда названа «лучшей из обзорных историй» древней цивилизации, несмотря на определённое устаревание^[156]. Российский правовед В. А. Томсинов подчёркивал, что «Древние письменные памятники Египта» ограничивались переводом только тех текстов, которые были опубликованы до 1 октября 1904 года, что делало компендиум устаревшим ещё при жизни Брэстеда. Однако даже в 2004 году аналогичного современного корпуса первоисточников так и не было создано, «Древние письменные памятники» продолжают переиздаваться, а некоторые папирусы и эпиграфические надписи из этого собрания заново не переводились^[157]. В справочнике Who was who of Egyptology и сводной «Истории мировой египтологии» (2021) Брэстед причислялся к Берлинской школе, в том числе и в отношении влияния на него концепций доисторических «нордических» миграций^[158].

Современную монографическую биографию Дж. Брэстеда выпустил в 2012 году профессор-эмерит Университета Уэйна Джеффри Абт. Объёмное исследование высоко оценили практически все рецензенты, подчеркивая, что книга основана на огромном источниковом материале, а её герой показан во всех мыслимых аспектах и контекстах, не затушёвывая его расовых и империалистических взглядов^{[159][160][161][162][163][164]}. Гиперкритически настроенный Уильям Каррузерс (Европейский университетский институт во Флоренции) заявил, что биография чрезмерно подробна и не «лишена родимых пятен героического жанра», хотя бы потому, что автор игнорировал арабский взгляд на деятельность Дж. Брэстеда. Впрочем, этот недостаток общий для всех представителей западной египтологии^[165].

• A History of Egypt from the Earliest Times to the Persian Conquest (англ.). — New York: Charles Scribner and Sons, 1905. (2nd ed., 1909).

Перевод на русский язык: Брэстед Дж. Г. История Египта с древнейших времен до персидского завоевания / Пер. с англ. В. М. Викентьева. — Т. I—II. — М.: Книгоиздательство М. и С. Сабашниковых, 1915. — XVI, 344 + 329 c.

Переиздание: Брэстед Дж. Г. История Египта с древнейших времён до персидского завоевания. — М.: ЗАО «Центрполиграф», 2021. — 607 с. — ISBN 978-5-9524-5578-8.

• A history of the ancient Egyptians, James Breasted. — New York: Charles Scribner’s Sons, 1908; 1911
• Ancient Records of Egypt : Historical Documents from the Earliest Times to the Persian Conquest, collected, edited, and translated, with Commentary (англ.). — Chicago: University of Chicago Press, 1906–1907.
• Development of Religion and Thought in Ancient Egypt: Lectures delivered on the Morse Foundation at Union Theological Seminary (англ.). — New York: Charles Scribner and Sons, 1912.
• Ancient Times — A History of the Early World (англ.). — Boston: The Athenæum Press, 1916.
• Survey of the Ancient World (англ.). — Boston: The Athenæum Press, 1919.
• Oriental Forerunners of Byzantine Painting (англ.). — Chicago: University of Chicago Press, 1924. — (University of Chicago Oriental Institute Publications; vol. 1).
• The Conquest of Civilization (англ.). — New York—London: Harper and Brothers, 1926.
• The Dawn of Conscience (англ.). — New York: Charles Scribner and Sons, 1933.
• Ancient Times — A History of the Early World (англ.). — Second Revised & Largely Rewritten ed. — Boston: The Athenæum Press, 1935.
• James Henry Breasted. Letters from James Henry Breasted to His Family, (August 1919 — July 1920). Letters home during the first Oriental Institute’s Expedition into Middle East . The Oriental Institute of the University of Chicago (2010). Дата обращения: 9 января 2026.
• „My Dear Miss Ransom…“ : Letters between Caroline Ransom Williams and James Henry Breasted, 1898—1935 / Ed. by Kathleen L. Sheppard. — Oxford : Archaeopress Publishing, 2018. — vi, 308 p. — ISBN 9781784917821.

• James Henry Breasted — Collected Works (англ.). Древен Изток. Дата обращения: 9 января 2026.
• Navarro D. Evolution of Epigraphy — James Henry Breasted’s Experiments with Technology to Create the Chicago House Method (англ.). Digital epigraphy (22 марта 2021). Дата обращения: 9 января 2026.
• Piccione P. The Breasted Letters, 1919—1920 (англ.). Database-index of the Breasted Letters (2005). Дата обращения: 9 января 2026.