Булгарские эпиграфические памятники

Булгарские эпиграфические памятники^[1][2][3] (чув. Пăлхар эпиграфика палăкĕсем, тат. Болгар эпиграфик табылдыклары) — надгробные камни с надписями (эпитафиями) XIII—XIV вв. на территории бывшего Булгарского улуса Золотой Орды. Выявленные надгробия можно разделить на несколько категорий. С «цивилизационной» точки зрения, есть такие:

• мусульманские^[4]:175-182 арабографичные, которых насчитывается к настоящему времени около 400 штук (а то и больше^[5]), включая плохо сохранившиеся (в обломках, со стёртыми надписями и т. д.);

• армянские^[1]:60-61[6] со своей графикой, в количестве 5 штук и ещё несколько маловнятных фрагментов; в них встречаются и арабские буквы.

Мусульманские надгробия, в свою очередь, можно классифицировать по языковому признаку:

• только с арабским текстом;
• имеющие, кроме арабского, и текст на каком-нибудь тюркском языке.

В зависимости от типа тюркского языка, последняя группа памятников подразделяется так:

• надгробия с надписями на тюркском R-языке (эта совокупность наиболее крупная 90 %^{[8]:59[9]:110[10]:85-99});
• надгробия на тюркском Z-языке.

Существует также классификация по внешнему виду памятников, в соответствии с их художественными особенностями — 1-го стиля и 2-го стиля.

Надгробия 1-го стиля обычно имеют текст на Z-языке, а 2-го стиля — текст на R-языке. Поэтому первоначально считалось, что такая классификация охватывает все признаки в комплексе. Однако есть и исключения из такого соответствия^{[10]:12,23[8]:36-37}). К тому же ещё полностью арабоязычные памятники обычно относят к 1-му стилю^[8]:42. Но имеются и другие классификации, в том числе новейшие^[5].

Исследование булгарских эпиграфических памятников имеет трёхвековую историю. Начало было положено указом Петра I 1722 года, после того, как тот лично побывал на Булгарском городище. Наиболее заметные и стоявшие на виду надгробия с эпитфиями были описаны, переписаны и переведены на русский язык, вся документация сдана на хранение в Казани; через некоторое время с этого списка снята копия и она, сохранившаяся до наших дней, поступила в архив Министерства внутренних дел^[11], а казанские подлинники сгорели во время пожара 1815 года. Всё это — важные факты, так как многие из тех описанных, переписанных и переведённых надгробий сами не сохранились и о них можно узнать только по уцелевшим документам.

В 1831 году востоковед Ю. Клапрот впервые осуществил полную публикацию переписанных и переведённых булгарских эпитафий. А в 1863 году Х.Фейзханов прочитал надписи, опираясь на данные чувашского языка. Вот как выглядело постижение этого в его статье, если, в необходимых местах, арабскую графику заменить современной транскрипцией^{[12][1]:31-32}:

Особенное внимание обращает на себя во многих булгарских надгробных надписях выражение ҖИАТ ҖҮР. В моих снимках эта фраза очень ясна, так что даже при ней и знаки поставлены так: ҖИАТИ ҖҮР. Обыкновенно принимают эту фразу за арабскую, переводят ее словами: пришествие угнетения, и придавая ей смысл особой эры, выводят из числового значения букв год 623. По моему мнению, подобное объяснение едва ли может быть верно… Не следует ли, не вдаваясь ни в какие гадательные предположения, читать просто ҖИАТИ ҖҮР, то есть ЙИТИ ЙҮЗ? В пользу моего чтения говорит и обыкновение татар начальное «й» произносить и писать как «Ж»… Что касается до буквы «р», употребленной вместо «з» в слове ҖҮР, то это можно объяснить отчасти ясностью (как и в слове СКР, то есть СИКЕЗ) смысла и без точки, отчасти употреблением чувашских числительных слов в эпитафиях этого времени.

Несмотря на фактически выявленную им вопиющую чувашскость текстов, Х. Фейзханов не только продолжал считать эпиграфические памятники татарскими, но и допускал, как вариант, возможность появления буквы «р» (ра) лишь вследствие упрощения буквы «з» (зайн), путём игнорирования точки, как бы по лености резчика, а не по необходимости (это видно и из приведённого фрагмента его статьи). Но не это здесь главное. Сверх того, в дальнейшем, в следующие более чем полтора столетия, подобную точку зрения Х. Фейзханова, относительно этого обстоятельства, никто из серьёзных исследователей не поддерживал.

Казус в ходе попыток перевода выражения ҖИАТИ ҖҮР описан и А. И. Артемьевым (1820—1874) в 1866 году в книге, вышедшей в Санкт-Петербурге^[13]; он фактически поддерживал Х. Фейзханова в главном и показывал ошибочность его предшественников^{[14]:17, 49} (переписчиков-переводчиков времён Петра I, И. И. Лепёхина, вышеупомянутого Ю. Клапрота, Ф. И. Эрдмана, И. Березина и других). Упомянутый 623 год хиджры по обычному летоисчислению является 1226 годом, поэтому, при старой трактовке, получилось бы, что надгробие из домонгольского времени. На самом же деле все памятники относятся к золотоордынской эпохе.

Открытие Х. Фейзханова поддержано было также Н. И. Ильминским^[15], хотя тот и утверждал, что «почтенный мулла высказал… идею не специально, а мимоходом,… а потому нерешительно и не полно».

Впрочем, попытка представить подлинным основоположником булгаро-чувашской концепции самого Н. И. Ильминского, как это случается нередко, тоже является преувеличением^[16]. На самом же деле, в дальнейшем особо важную роль в раскрытии сущности эпиграфических памятников сыграла работа Н. И. Ашмарина «Болгары и чуваши» (1902)^[17][18].

Что касается количественной стороны, Н. И. Ашмарин рассматривал всего 93 надгробия^[17]:70[18], в основном он опирался на публикации И. Березина (36 камней), Х. Фейзханова (3 камня, но был знаком и с данными предыдущего автора), Г. Ахмарова (16 камней), а со своей стороны, ввёл в научный оборот, совместно с А. В. Рекеевым, так называемый «Байглычевский камень»^[17]:67-102, схематическое изображение которого имеется и в упомянутой книге «Болгары и чуваши»^[17]:5. Есть ошибочное мнение, что более поздний исследователь Г. В. Юсупов рассматривал 200 таких памятников, однако только 40 из них относились к XIII—XIV вв^[7]:154. Остальные памятники — более позднего происхождения. Однако общее количество известных R-язычных памятников к тому времени тоже составляло более 200, просто Г. В. Юсупов не всех их досконально изучал, так следует понимать^[8]:59.

В таблицах, составленных Д. Г. Мухаметшиным, можно насчитать уже 362 штуки^{[10]:85-99[19]:98}. В другом источнике^[20]:17, ссылаясь на того же Д. Г. Мухаметшина, приводятся другое число общего количества исследованных надгробий (274) и некоторые другие цифры, — возможно, это более ранние данные,

В XX веке анализировали булгарские эпиграфические памятники в лингвистическом отношении также Н. Ф. Катанов^[21], Н. Н. Поппе (N. Poppe)^[22], С. Е. Малов, О. Прицак (O. Pritsak), А. Рона-Таш (Róna-Tas A) и С. Фодор (Fodor S.), Ф. С. Хакимзянов, Т. Текин (T. Tekin), М. Эрдаль (M. Erdal) и другие. Исходя из их работ, можно сделать вывод о том, что вопрос булгаро-чувашской преемственности решён однозначно и положительно и, разве что, только у Ф. Хакимзянова и других представителей Казанской школы были определённые оговорки^[23][18][16].

Большинство выявленных памятников сейчас находится в музеях. В том числе в фондах Булгарского, Билярского, Иске-Казанского музеев-заповедников, в Национальном музе республики Татарстан, в музее Изобразительных искусств РТ, Чистопольском, Тетюшском музеях РТ, в ГИМе (г. Москва), в Ульяновском краеведческом музее, в Национальном музее Чувашской республики^[10]:3,4.

Но этим совокупность не исчерпывается. Например, есть соответствующий памятник в школьном музее села Курманаево Нурлатского района Татарстана^[7]:167. Есть и такие, которые продолжают оставаться в местах их выявления.

По булгарским памятникам с только арабской надписью трудно судить об этноязыковой принадлежности людей, но можно узнать об их социальной и личной жизни. Более многочисленны двуязычные^[24], имеющие, помимо арабского, и текст на тюркском. Есть надгробия одноязычно-тюркские (их немного)^[7]:156, а также одно трёхъязычное — с арабским, тюркскими Z- и R-язычными текстами^[23]:18. Обилие тюркоязычных текстов, пусть и наряду с арабскими, — отличительная черта булгарских эпиграфических памятников; этим они сильно отличаются от кавакзских и центральноазиатских аналогов^[25]:6. По данным В. М. Усманова, тюркскую часть имеют до 85 % булгарских мусульманских эпитафий и, стало быть, остальные 15 % целиком арабоязычные; — в то время как «из созданных эпитафий во времена существования Джучиева Улуса текстов написанных на общетюркском языке на современной территории Узбекистана, Крыма и Азербайджана составляет от общего количества от 1 до 5 %»^[5].

Не известно, как называли свои тюркские языки их носители на Волге и на Каме в XIII—XIV веках. Во всяком случае, R-язык этого периода и региона в науке принято называть среднебулгарским^{[24][26][27]:20-22}, волжско-булгарским или просто булгарским. В то же время, как бы в качестве синонимов, встречаются понятия «старочувашский язык» (Л. С. Левитская)^[28] и «среднечувашский язык» (А. В. Дыбо)^[29], что соответствует предложенной А. Рона-Ташем периодизацией истории чувашского языка. По Г. В. Юсупову — «древнебулгарский язык», что, отчасти, перекликается с термином «гунно-булгарский язык» О. Прицака^[24], и даже с понятием «хазаро-булгарский язык» А. Г. Мухамадиева^[25]:23. В широком контексте, диахронически охватывая всю историю языка, говорят «булгаро-чувашский»^[27].

Д. Г. Мухаметшин называет Z-язык некоторых памятников «поволжским тюрки́»^[10]:85-99, но он же — также «татарским»^[7]:156. К последнему названию прибегают и некоторые другие^[2]:53[3]:21. Обычными являются определения описательные — Z-язык общетюркского типа, стандартнотюркский язык, «тюркский мусульманский язык огузо-кыпчакской чеканки» (О. Прицак). Определение языка как огузо-кыпчакского имеется и у В. Г. Родионова^[30]. Могут сказать и просто кыпчакский^[31]:4[32], если есть уверенность в том, что этот язык относится именно к данной тюркской подгруппе, или даже в случае отсутствия такой уверенности («ради краткости и удобства», как пишет А. А. Чеченов). По терминологии Г. В. Юсупова — «новобулгарский язык». Н. И. Ашмарин этот язык определял как чагатайский^[17]:84 — среднеазиатский тюркский язык, возникший под влиянием Золотой Орды^[5].

В языковом отношении самая большая группа памятников — R-язычные^[8]:59. Исследователи, которые скептически относятся к этому факту^{[4]:163.164[33]}, обычно всё равно вынуждены неявно соглашаться с ним, например, публикуя списки и каталоги, указывая в каждом случае язык (языки) отдельно взятого памятника^{[2][3][10]:85-99}. В случае отсутствия такого прямого указания, насчёт языка (языков) можно узнать («догадаться») по приведённым транскрипциям, если даже не владеть арабской графикой^[25]:89-179. Так или иначе, статистические сведения о булгарских надгробных памятниках, в том числе по типам и годам происхождения, имеются. Например, известно, что в количественном отношении более половины эпитафий XIII века написаны целиком на арабском языке^[1]:49. И статистика, и иные признаки не позволяют делать вывод о том, что, за более чем 80-летнее время существования булгарской эпиграфической традиции, R-язык каким-то образом угасал в пользу Z-языка. Наоборот, есть основания утверждать об обратном^[32]. Например, факт наличия двух надгробий из Иске-Рязапа, принадлежащих отцу и сыну, но написанных на разных (Z- и R-) тюркских языках, как раз говорит об этом^[23]:14-16. Определённо можно говорить лишь о том, что во второй половине XIV века Z-язык перестаёт быть языком мусульманских эпиграфических памятников, но сам этот процесс не совсем ясен, во всяком случае, в деталях.

Иногда среди R-памятников усматривают две разновидности относительно их языка, выделяя всего три идиома (ǯ-диалект, j-диалект и t-диалект)^[31]: ǯ- и t-диалекты относятся, по признаку ротацизма, к булгарскому R-языку, j-диалект, по признаку зетацизма, — к стандартнотюркскому Z-языку^[24]. Деление волжско-булгарского R-языка на три диалекта, предпринятое К. Адягаши^[19]:101-103, тоже ничего не меняет в этом отношении.

Тюркские R- и Z-языки, представленные на булгарских эпиграфических памятниках, различаются прежде всего ротацизмом (включая так называемый «второй ротацизм») и зетацизмом. Примеры: булг. وطر wutur ‘тридцать’ ~ чув. вăтăр ~ общетюркское otuz; булг. سكر säkir ‘восемь’ ~ чув. сак(к)ăр ~ общетюрк. säkiz. Также они различаются ламбдаизмом и сигматизмом: булг. بيالم biyelem ‘пятый’ ~ чув. пиллĕкĕм ~ общетюрк. bešim; булг. جال ǯāl ‘год’ ~ чув. çул / çол ~ общетюрк. yаš. Эти примеры, как и предыдущие, взяты из энциклопедии^[24]. Перечислены и другие наиболее характерные фонетико-морфологические отличия среднебулгарского R-языка от общетюркских Z-языков^[24].

(1) v-протеза: булг. ون ‘ وان ‘wan, wān’ <(десять)> ~ чув. вон/вун(нă) ~ общетюрк. ōn;

(2) порядковые числительные на -m: булг. تواتم ‘tüwätim’ <(четвёртый)> ~ чув. тăватăм ~ общетюрк. törtinč;

(3) чередование h~q: булг. هير ‘hііr’ <(дочь)> ~ чув. хĕр ~ общетюрк. qїїz; خرخ‘hirih’ <(сорок)> ~ чув. хĕрĕх ~ общетюрк. qïrq;

(4) сохранение аффикса q (›h): булг. ايح ‘ayxi’ <(месяц)> ~ чув. уйăх ~общетюрк. ау (›ayïq);

(5) чередование w ~ γ: булг. اول ‘awli’ <(сын)> ~ чув. ывăл(ĕ), ул ~ общетюрк. oγul;

(6) чередование ǯ (ç) ~у: булг. جيرم ‘ǯiirem’ <(двадцать)> ~ чув. çирĕм ~ общетюрк. yegirmi.

Н. И. Ашмарин, изучая, помимо прочего, булгарские эпиграфические памятники, пришёл, ещё в 1902 году, к следующему выводу^[17]:38:

Язык волжских болгар тождественен с современным чувашским.

Однако во времена Н. И. Ашмарина ещё была неизвестна такая морфологическая особенность среднебулгарского языка, как образование множественное числа с помощью аффикса -säm (в эпиграфике — у слов со значениями «учёный» и «мечеть»), что соответствует современному чув. -сем. И даже в середине XX века Й. Бенцинг вынужден был посетовать на то, что «аффиксы множественного числа до сих пор не зарегистрированы»^[34]:23. К настоящему времени такой пробел в булгаристике уже устранён. Это следует из текста надгробия из г. Булгара, датируемого 1308 годом и изученного Ф. С. Хакимзяновым^{[35]:4, 32-48}. Данная надпись аналогична текстам, по крайней мере, ещё двух других эпиграфических памятников (из Чистополя 1311 года установки и Больших Тархан 1314 года), но выполненных на общетюркском языке с аффиксами -lar/-lär. Причём в чистопольском памятнике только хвалебная часть Z-язычна, датирующая же часть R-язычна. В общем, соблюдался некий стандарт, независимо от типа памятника. Ещё на одном Z-памятнике, 1317 года, из г. Болгара, золотых дел мастера Шахидуллы, аналогия половинчатая — про «уважение учёных» сказано, но «воздвигнутые мечети» не упоминаются. Всё-таки профессия погребённого не та, к возведению мечетей имеет мало отношения.

В булгарском R-языке порядковые числительные образовывались от количественных при помощи аффикса -м. Это действительно так, но были некоторые вариации^{[какие?]} и другие нюансы^{[какие?]}, тоже имеющие параллели в современном чувашском, но отличающие его от стандартнотюркских^[36].

R-тюркский язык эпиграфических памятников был джокающим: на месте древнетюркского переднесредненёбного фрикативного звонкого ј- регулярно выступает звонкая аффриката ǯ-, транслитерированная арабской графемой «джим». В стандартнотюркских же текстах эпитафий, в соответствующих словах, в анлаутной позиции регулярно выступает среднеязычный ј-, переданный арабской графемой «йа», следовательно, этот язык йокающий^[23]:4. Если сопоставить это с современными языками, то чувашский выглядит как джокающий (вернее, «сьокающий», и так могло быть и в булгарском^[23]:22), тогда как в татарском языке дело обстоит сложнее, ибо в различных диалектах по-разному. По мнению А. А. Чеченова, джоканье в казанском диалекте татарского языка возникло не ранее XIV века в ходе ассимиляции кипчаками заказанских «чювашей» — потомков закамских булгар, бежавших из метрополии после гибели Волжской Булгарии^[23]:23. Согласно современным диалектологическим исследованиям, джоканье в диалектах татарского языка обусловлено внутренними фонетическими процессами в кыпчакских языках^[37].

Некоторые исследователи^{[какие?]} считают, что представители некоторых^{[каких?]} исторических, этнологических и лингвистических школ склонны «смазывать» факты, связанные с эпиграфическими памятниками и говорящими в пользу тождественности булгарского и древнечувашского языков. Такая тенденция прослеживатся ещё у Х. Фаизханова в его статье 1863 года^{[12][1]:31-32}. Особенности R-тюркского языка эпитафий, ввиду их многочисленности, системности и регулярности, считаются неотъемлемыми атрибутами этого языка, а не какими-то случайными вкраплениями и наслоениями, не заимствованиями со стороны. И даже отсутствие некоторых эпитафийных слов (например, слова «галим» (учёный) в современном чувашском языке ни о чём не говорит. Принадлежность многих^{[каких?]} сходственных лексем первым номерам списков Сводеша тоже свидетельствует о той же неслучайности. По отношению ко всем им понятие «чувашизм» неприемлемо, поскольку сам этноним «чуваши» впервые появляется в исторических источниках лишь в XVI веке (с 1510 года)^[38]:36-37.

Булгарские эпиграфические памятники XIII—XIV вв. надо рассматривать как документированные источники средневековья. Поэтому эти объекты, в их «неоспоримой подлинности»^[9]:107, ничто и никто не может отменить.

С археологической точки зрения они являются артефактами, которые «воплотили в себе преимущества и письменных, и вещественных источников»^[7]:167.

Прежде всего они позволяют судить о языке (языках) людей эпохи. «Самым важным памятником древне-болгарскаго языка, дающим наиболее надежные материалы для суждения о наречии, на котором говорили волжские болгары, следует считать те надгробныя надписи, которыя были открыты в с. Успенском-Болгарах и в некоторых других местностях древнего болгарскаго государства» (Н. И. Ашмарин)^[17]:67. Правда, есть теория об «особом»^[31]:3, «специальным»^[7]:156, «функциональном»^[25]:16, «ритуальном», «сакральном»^[4]:175, «священном»^[39] и «культовом» характере тогдашнего тюркского R-языка (Г. В. Юсупов, Ф. С. Хакимзянов, И. Л. Измайлов), использовавшемся не совсем обычным образом. Иногда подобная мысль проводится без применения таких громких терминов: «Количественное преобладание памятников и стиля, написанных на древнебулгарском языке, когда этот язык в качестве разговорного уже вышел из употребления, является лишь показателем живучести старой традиции и привязанности булгар к своему древнему языку», — писал Г. В. Юсупов^[8]:92. Но, по любому, в этом, явно натянутом, предполагаемом, случае, с неизбежностью возникает вопрос^[кого?]: а откуда он, этот «функциональный» язык? Ведь тот тогда, в XIII—XIV вв., никак не мог быть мёртвым, потому что язык подобного типа существует и сейчас. в XXI веке. Причём практически в том же регионе. Речь идёт о чувашском языке. Он и есть нынешнее, современное состояние среднебулгарского языка^[34]:11. Письменное применение среднебулгарского языка в эпитафиях не означает отсутствия устного, разговорного его использования в то время^[40]. «Функциональную» теорию подвергли критике А. А. Чеченов^[23] и В. Д. Димитриев^[16], а М. Р. Федотов заявлял, что соответствующее утверждение Г. В. Юсупова «не может быть принято на веру»^[41]. Тюрколог Э. Р. Тенишев, хотя и называет эпитафийный язык (по смыслу и контексту, каждый из языков) «ритуальным», тем не менее, не отрицает его связи с реальными разговорными наречиями данного региона и времени: «Более поздний эпитафийный булгарский материал являет собой тип языка кипчакизованного. вследствие употребления ритуального языка в другой этнической среде (кипчакской)»^[42]. Иными словами, люди позднее, во второй половине XIV века и далее, прекратили пользоваться R-языком для надгробных надписей не потому, что тот, по какой-то причине, перестал быть сакральным, если он и взаправду являлся таковым, а вследствие изменения самой этническо-языковой ситуации в обществе. Ю. Шамильоглу утверждал, что факт полного исчезновения R-эпитафий после 1358 года тоже может являться каким-то важным «дополнительным свидетельством в поддержку аргумента Хакимзянова», хотя и не ясно^[кому?], каким образом и в чём тут заключается аргумент^[39].

Кроме разрешения языковых вопросов, памятники дают, несмотря на скудость текстов, богатый материал насчёт разных аспектов материальной и духовной (социальной) жизни людей той эпохи^[4]:175-182. Ведь там указываются имена, титулы, духовные звания, профессии, родословии погребённых, топонимы и другие сопутствующие обстоятелства.

Рассматриваемые надгробия признаны произведениями искусства. Вот что пишет об этом Д. Г. Мухаметшин^[7]:156:

Еще в 20-е годы XX в. была сделана попытка рассматривать эпиграфику как часть истории искусства <…> Богатая декорировка, различные орнаментальные мотивы памятников являются ценными источниками для изучения художественной пластики изобразительного искусства волжских булгар <…>.

Искусствовед С. А. Червонная о надгробиях^[9]:108:

Нас же интересуют эти памятники как особый феномен художественной культуры, возникший на основе синтеза искусств: архитектуры, резьбы по камню и каллиграфии.

Основная часть этой фразы, слово в слово, повторяется Л. Ю. Браславским^[43]:59, а В. М. Усманов формулирует её в несколько ином ключе, определяя задачи изучения^[5].

Та же С. М. Червонная считает нужным подчеркнуть наличие в эпитафиях «зачатков художественной литературы, включающеей в себя и научное (историческое, географическое, телогическое) и вдохновенно-поэтическое, и фантастическое начало»^[9]:108. Она же отмечает присутствие на памятниках, наряду с солярнымм, астральными и растительными орнаментами, и зооморфных элементов («звериного стиля»), что свидетельствует о связях булгарского искусства того периода с более древними доисламскими традициями^[9]:111.

Булгарские эпиграфические памятники рассматривали с точки зрения художественной ценности также Н. Ф. Калинин (именно он ввёл понятие «первый и второй стиль»), Ф. Х. Валеев, Д. К. Валеева.

Домонгольская Волжская Булгария не знала каменных надгробий с надписями. Во всяком случае, не выявлено никаких таких памятников. Археолог Е. А. Халикова, исследовавшая региональные мусульманские памятники XI—XII вв., отмечает, что «по-прежнему на могилах отсутствуют выраженные следы надгробий»^[44]:124.

Ортодоксальный ислам не приветствует сооружения какого-либо надгробия над могилой^[45]; однако, тем не менее, такая практика и традиция существуют издавна, вплоть до наших дней^[7]:159-160. Д. Г. Мухаметшин^{[7]:160[10]:17-18} утверждает:

Возникновение традиции установления памятников в Среднем Поволжье и Приуралье исследователи единодушно связывают с проникновением и распространением мусульманской религии. Многочисленные факты материалов из Аравии, Кавказа, Средней Азии, где имеются эпиграфические памятники более раннего периода, позволяют говорить в пользу такого мнения.

Такое утверждение имеется и в совместном труде Д. Г. Мухаметшина и Ф. С. Хакимзянова^[1]:18 Археолог А. П. Смирнов само появление памятников считал индикатором широкого распространения ислама^[46]. Правда, домонгольская Волжская Булгария уже считалась мусульманской страной. Однако для появления указанной традиции нужен был толчок извне. Кроме того, Волго-Камье не является горной страной — здесь преобладают равнины, месторождений монолитного камня мало, в основном, песчаник и известняк. Считается, что памятники, как и другие сооружения, включая здания, делали из камня Сюкеевского месторождения, что находится на правом берегу Волги, напротив города Болгара^[7]:166.

Определяющую роль ислама при становлении булгарской эпиграфической традиции признают и те исследователи, кто склонен видеть и другие факторы^[47].

Н. И. Егоров, Г. В. Юсупов^[8]:48-49 и Д. Г. Мухаметшин^[10]:41 отметили, что тахаллусы погребенных, начертанные на булгарских эпитафиях, прямо указывают на среднеазиатское или кавказское происхождение людей, покоящихся под надгробиями: Хасан ас-Самарканди, Хайбетель ибн Мухаммед аль-Дженди, шах Курасан ибн Мухаммедшейх ал-Кердари, Исмагил эш-Шемахи, Мобарак шах Курасани, Садреддин эш-Ширвани, Р-с эш-Шемахи, и т. д.^[32]

…тахаллусы-топонимы, в основном образованные от названия центральноазиатских, кавказских и других восточных городов и областей — Ширвани, Африкенди, Дженди, Самарканди, Шамахи, Курасани, Кердари, Туркестани, Кроме последнего случая, все они происходят из города Болгар. Эти псевдонимы-тахаллусы, образованные от топонимов, принадлежали людям небулгарского происхождения, приезжим служителям религиозного культа, купцам и тому подобное.^[10]:43

…титулы, вероятно, не имевшие распространения среди высшего сословия булгарского феодального общества, скорее, связаны с людьми приезжими. Многие из них носят фамилии—тахаллусы ал-Африкенти, аш-Ширвани и др.^[10]:44

Здесь уже, кроме фамилий-тахаллусов, к традиционному аргументу присоединяется и другой — титулы (но отметим, что ал-Африкенти, в этой и предыдущей цитатах, преподносят уже, в новейшей расшифровке, как ал-Ургенчи^[5]). Факт наличия среднеазиатских и кавказских мигрантов замечается и С. М. Червонной, она называает и их предполагаемые этнические происхождения^[9]:107-108. О притоке нового населения, в основном из Средней Азии, пишет также Ф. С. Хакимзянов^[25]:16. Стало быть, если говорить словами А. А. Чеченова^[23]:22:

У волжских булгар не было традиции установления каменных эпиграфических памятников; эта традиция привнесена мусульманскими мигрантами извне, преимущественно из Средней Азии (Хорезма).

Булгарские эпиграфические памятники, как таковые, практически перестают появляться к середине XIV века. Известны только единичные примеры таких объектов со второй половины века (но они не из Закамья), причём R-язычные с этого времени не появятся уже никогда, (Правда, есть небольшой вопрос с более чем 20 памятниками конца XVII — первой половины XVIII вв., с территории востока Чувашской республики^[7]:165-166 и про которые сказано, что «эта группа эпитафий, принадлежащая чувашам-мусульманам, в дальнейшем будет подвергнута более детальному исследованию»^[48]. Но эти объекты, во всяком случае, далеки во времени от Булгарской и Золотордынской эпохи).

И только в период Казанского ханства возникает «новая волна», теперь уже одних Z-язычных памятников. Среди исследователей существуют различные точки зрения о наличии^[9]:108,149 или отсутствии^[49]:149 преемственности между «волнами». По языковым признакам и историческому контексту, очевидна^[кому?] принадлежность всей последующей эпиграфики, в какой-то мере аналогичной, к другим эпохам и типам. «Более поздний эпитафийный булгарский материал», так называет эту эпиграфику Э. Р. Тенишев^[42], но она уже не являлась булгарской. Ю. Шамильоглу так и пишет — «конец языка волжских булгар», имея в виду письменную форму этого языка^[39].

Окончание булгарской эпиграфической традиции было связано с опустошением Волго-Камских земель в конце XIV — начале XV вв и превращением их в так называемое Дикое поле^[50][51], впрочем, не исключаются тут и некоторые^{[какие?]} неполитические факторы^[39].

1. Памятник 1281/82 г. Место расположения с. Русский Урмат Высокогорского района, Татарстан. Языки арабский и булгарский^[3]:4-5.
2. Памятник дочери Исмагила, Илчи Амэк 1285/1286 г. Место расположения: Татарстан, г. Болгар. Язык арабский^[2]:10-11
3. Эпиграфический памятник Йунусу ас-[Су]вари 1287/1288 г.г. Место расположения: Татарстан, г. Болгар. Языки арабский и булгарский^[2]:12-15, Есть оборотная сторона.
4. Памятник 1291/1292 гг. Место расположения: Татарстан, Казань (с Архиерейской дачи перевезен в Государственный музей Республики Татарстан). Язык арабский^[3]:6-7..
5. Памятник 1297/1298 гг. Место расположения: Татарстан, Казань (из Архиерейской дачи перевезен в Государственный музей Республики Татарстан). Языки арабский и булгарский^[3]:8-9.
6. Эпиграфический памятник дочери Рамазана, Зубейде 1303/1304 гг. Место расположения: Татарстан, с. Большие Атряси Тетюшевского района. Языки арабский и булгарский^[3]:14-15
7. Памятник из г. Болгара 1308 года. Языки арабский и булгарский. Как пишет Ф. С. Хакимзянов, «некоторые слова являются неоценимыми материалами с точной датировкой для истории чувашского языка, это особенно касается показателя множественного числа -säm»^[35]:43-45.
8. Памятник 1309/1310 г. Место расположения: Татарстан, г. Болгар. Языки арабский и булгарский^[2]:48-49. Есть оборотная сторона. найден в 1973 году.
9. Памятник из города Чистополя. Дата: 1311 г. Языки: арабский (краническая формула), общетюркский (хвалебная часть) и булгарский (датирующая часть). Найден, как и другие чистопольские памятники, на городском кладбище в 1984 году экспедицией в составе М. И. Ахметзянова, Р. М. Амирханова и Д. В. Мухаметшина^[35]:32-36
10. Эпиграфический памятник сыну Гусмана, Ибрахиму ас-Сувари 1314 г. Место расположения: Татарстан, с. Б. Тарханы Тетюшского района. Языки арабский и общетюркский^[3]:20-21,
11. Неатрибутированный (то есть не известно кто похоронен) эпиграфический памятник 1316 г. Место расположения: Ульяновская область, с. Архангельское Чердаклинского района. Языки арабский и булгарский^[3]:22-23,
12. Неатрибутированный эпиграфический памятник 1348 г. Место расположения: Татарстан, г. Болгар. Языки арабский и булгарский^[2]:110-111. Обнаружен за аэродромом в г. Болгаре в 1974 г. Задет плугом.
13. Памятник 1349 г. Место расположения: Татарстан, с. Ст. Савруши Аксубаевского района. Языки арабский и булгарский^[3]:64-65
14. Неатрибутированный эпиграфический памятник (нижний фрагмент). Дата не установлена. Место расположения: Татарстан, г. Болгар. Языки арабский и булгарский^[2]:126-127
15. Эпиграфический памятник дочери Йувалу, Хаджи-Хатын. Дата не установлена. Место расположения: Татарстан, г. Болгар. Языки арабский и булгарский^[2]:128-129 Изъято из фундамента церкви Успения осенью 2003 г.
16. Неатрибутированный эпиграфический памятник (фрагмент). Дата не установлена. Место расположения: Татарстан, г. Болгар. Языки арабский и общетюркский^[2]:128-129 Изъято из фундамента церкви Успения.
17. Неатрибутированный эпиграфический памятник^[3]:126-127. Место расположения: Самарская область, с. Смолькино Сызранского района. Координаты: N 53°27.052′, E 048°08.055′. Сохранность: плохая, надписи выщерблены, текст утрачен полностью. Утверждается, что эту стелу православные местные жители называют «Бабайкой». В действительности эти жители являются не просто православными, но и чувашами. Название «Бабайка» — калька с чув. Папай Чулĕ «Камень Бабая». На официальном сайте Администрации сельского поселения Старая Рачейка муниципального района Сызранский Самарской области, куда относится и село Смолькино, имеется любительское описание надгробия в его современном состоянии^[52] (см. ниже).

Есть на околице Смолькина камень, который местные жители называют «Бабай-тюле» или, попросту, «бабайкой». Напоминает он какого-то древнего идола, а скорее — надгробную плиту, на одном конце которой можно различить полустёртое изображение человеческого лица в остроконечном головном уборе с орнаментом, в котором ясно просматривается колесо с шестью спицами — солярный или громовой знак; ниже лица — выступ, будто сложенные на груди руки. Зинаиде Семёновне Мольковой даже удалось раскопать в этих краях историю о некоем старике-татарине («бабай» по-татарски — старик), который помогал разбойникам и за это не удостоился погребения на общем кладбище (старинное татарское кладбище сохранилось в окрестностях). Однако есть и другая версия: камень-де вовсе не надгробие, а… окаменевшая женщина в остроконечном чувашском сарпане, а «бабай» — мордовское произношение слова «баба». «Проклинали эту бабушку, говорили: „Будь камнем“, — она и окаменела…».

Этот памятник введён в научный оборот одним из последних — на него обратили внимание И. Гумеров и В. Усманов в 2019 году во время научно-полевых исследований^[53]. Этот пример показывает отношение чувашского населения к некоторым булгарским эпигрфическим памятникам, вопреки замечанию Г. В. Юсупова, писавшего о равнодушии и отсутствии почтения к ним со стороны чувашей, в отличие от татар^[8]:32-33.

Булгарские эпиграфические памятники практически перестают появляться к середине XIV века. По данным Ю. Шамильоглу, в 1357 г. отмечены 6 надгробий, в следующем 1358 г. — 2 надгробия и на этом их история как будто заканчивается^[39]. Но эпоха Золотой Орды, вплоть до 1438 года, времени образования Казанского ханства, продолжалась. На этот промежуток времени попадают ещё два найденных надгробия, которые могут называться булгарскими (постзолотоордынскими). Они обнаружены не в Закамье, а в Заказанье.

1. Эпиграфический памятник сыну Габдельджаббара, Габдельмулюку^[3]:86-87. Из с. Ямашурма Высокогорского района Татарстана, 1382 г., языки — арабский и стандартнотюркский.
2. Эпиграфический памятник сыну Ибрахима, Исхаку^[3]:88-89. Из с. Большие Нырси Тюлячинского района Татарстана, 1399 г., языки — арабский и стандартнотюркский.

В Больших Нырсях отмечены памятники 1357 г. (языки — арабский и булгарский)^[3]:76-77 и 1443 г. (языки — арабский и стандартнотюркский)^[3]:90-91. Последний, судя по датировке, относится уже к эпохе Казанского ханства и, условно говоря, он и начинает «новую волну».

Памятники 1382 и 1399 годов исследователи обычно относят к некоей промежуточной группе^[8]:42.

• Лапидарное письмо
• Эпиграфика Херсонеса
• Эпиграфические памятники Абхазии

на русском языке

• И. Березин. «Булгар на Волге». Статья в 3 кн. «Ученых Записок Казанск. Унив.» 1852 г. и отдельно Каз. 1853 г.
• Булатов А. Б. Булгарские эпиграфические памятники XIII—XIV вв. Правобережье Волги // Эпиграфика Востока, XVI. — М.-Л.: Наука, 1963. — С. 56-71.
• Булатов А. Б. Эпиграфические памятники Закамья // Ученые записки НИИЯИИЭ. — Чебоксары, 1967. — С. 198—215.
• И. И. Гайнуллин, Х. М. Абдуллин, А. В. Касимов, А. М. Гайнутдинов, С. Р. Хамидуллин, Л. Н. Багаутдинова. Документирование булгаро-татарских эпиграфических памятников современными методами // «Восток (Oriens)», 2023. № 6, с. 29-41.
• Каховский В. Ф. Булгарские памятники на территории Чувашии // История исследования археологических памятников в Чувашском Поволжье и материалы по антропологии чувашей. Чебоксары, 1995.
• Малов С. Е. Булгарские и татарские эпиграфические памятники // Эпиграфика Востока. — М.-Л., 1947. — Вып. I. — С. 38-45.
• Малов С. Е. Булгарская и татарская эпиграфика // Эпиграфика Востока. — М.- Л., 1948. — Вып. II. — С. 41-48.)
• Милли (Прокопьев) А Н. Отчёт о поездке с целью фотографирования древнечувашских надгробных надписей в пределах Чебоксарского и Цивильского уездов (1925 г.) // НА ЧГИГН. Отд. I. Ед. хр. 20. Инв. № 990. Л. 248—278.
• Михайлов Е. П. Фотоснимки надгробных камней, сделанные входе экспедиции 1984 г. в Комсомольском, Яльчикском, Батыревском, Шемуршинском районах Чувашской АССР // НА ЧГИГН. Отд. И. Ед. хр. 803. Инв. № 7021.
• Мухаметшин Д. Г. Эпиграфические памятники Болгарского городища. Рукопись. / Архив ИА РАН. -Ф. Р-21. — Ед. хр. 2015.
• Фейзханов Х. Три надгробных булгарских надписи // Известия Императорского археологического общества. — СПб., 1863. — Т. IV. — С.396—404, табл. III (прилож.).
• Федотов М. Р. Рец.: Г. В. Юсупов. Введение в булгаро-татарскую эпиграфику. М.; Л., 1960. 322 с. // Ученые записки ЧНИИ. Чебоксары, 1963. Вып. ХХIII. С. 248—255.
• Хакимзянов Ф. С. Язык эпитафий волжских булгар. М.: Наука, 1978. 206 с.
• Хакимзянов Ф. С. Эпиграфические памятники Волжской Булгарии и их язык / Отв. ред. Э. Р. Тенишев; АН СССР, Казан. фил., Ин-т яз., лит. и истории им. Г. Ибрагимова. — М.: Наука, 1987. — 191 [1] с., ил.
• Хузангай А. П. БУЛГАРСКИЕ ЭПИГРАФИЧЕСКИЕ ПАМЯТНИКИ. — Статья в электронной чувашской энциклопедии.
• Юсупов Г. В. Введение в булгаро-татарскую эпиграфику. — М., Л.: Изд-во АН СССР, 1960. — 322 с.

на других языках

• Pritsak O. Die bulgarische Fürstenliste und die Sprache der Protobulgaren. Wiesbaden, 1955.
• Вепzig. J. Dаs Hunnische, Donaubolgarische and Wolgabolgarische // Philogiae Turcicae Fundamenta. Wiesbaden, 1959. Вd. I. S. 685—695.
• Вепzig. J. Dаs Tschuwaschische // Turcicae Fundamenta. Wiesbaden, 1959. Вd. I. S. 695—751.
• Róna-Tas A., Fodor S. Epigraphica Bulgarica: A Volgai Bolgar — török feliratok. Szeged, 1973.
• Khalikov A.H. and Muhametshin J.G. Unpublished Volga Bulgarian inskiprijons // Akta Orientalia Academiae Scietiarum Hung. Tomus XXXI (1), 1977. — P. 107—125.
• Ligeti L. A magyar nelv török kapcsolatai a honfoglalás etőtt és az Árpádkorban. Budapest: Akadémiai Kiadó, 1986 602 I.
• Tekin T. Volga Bulgar kitabeleri ve Volga Bulgarcasi. Ankara, 1988.
• Erdal M. Die Sprache der Wolgabulgarische Inschriften. Wiesbaden, 1993.
• Ceylan E. Çuvaşça çok zamanli ses bilgisi. Ankara, 1997, 256 s.
• Әхметҗанов М.И. Болгар теленен язмышы (эпиграфика материаллары буенча) // ТА. 1998. № 1(2). С. 99-119. (Ахметзянов М. И. О судьбе булгарского языка (по материалам эпиграфики). На татарском языке. В интернет-ресурсе имеется сильно сокращённый перевод статьи на русский язык — вот здесь.)
• Усманов В. М. Татар ташъязма ядкярләре. ХIII-XVIII гасырлар. Беренче китап (Каталог). — Казан, 2019. — 428 б.: рәс. белән.

• Увидели свет новые книги по эпиграфическим и литературным памятникам Булгарского периода
• Среднебулгарский — Лингвофорум.
• Измайлов И. Л. Волжская Булгария XIII в.: автономия или ханский улус (рус.) // Золотоордынское наследие : сборник. — 2009. — № 1. — С. 31―41.
• Марджани Ш.. Очерк истории Болгарского и Казанского царств.  kitaphane.ru. Дата обращения: 20 ноября 2022. Архивировано из оригинала 17 декабря 2007 года.
• Интервью с лингвистом Александром Савельевым «Булгарский язык и его современное состояние» на YouTube