История советской цензуры

История советской цензуры началась 27 октября (9 ноября) 1917 года изданием большевиками Декрета о печати. Её существование закончилось одновременно с существованием СССР 25 декабря 1991 года, в этот день было ликвидировано «Агентство по защите государственных секретов в средствах массовой информации» — последний цензурный орган Советского Союза.

Сразу же после Октябрьской революции был принят декрет «О печати». Структура цензурных органов и регулирование развивались постепенно. С началом Гражданской войны появилась военная цензура, которую курировал Реввоенсовет. В 1919 году был создан Госиздат. 21 декабря 1921 года в рамках ОГПУ был организован отдел политического контроля. С 1922 по 1991 год основным цензурным учреждением было Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит).

В начале 1920-х годов развернулась массовая очистка библиотечных фондов от «идейно чуждой» литературы. Сначала книги уничтожались, затем их начали помещать в так называемые «спецхраны». Масштабы советских спецхранов были гигантскими: в некоторых из них к концу 1980-х находилось до полумиллиона книг и периодических изданий. С 1921 года в Советской России появился перечень сведений, составляющих государственную тайну, который впоследствии многократно расширялся и уточнялся. В организациях для контроля такой информации были созданы специальные отделы.

В 1930-е годы цензура стала тотальной. Под запретом оказались не только произведения, но даже упоминания репрессированных лиц и целые научные направления. Контролировалась и ограничивалась любая информация, а в дальнейшем даже аллюзии. Контроль стал многоуровневым — от самоцензуры авторов до цензуры партийных органов. Во время Великой Отечественной войны цензура сосредоточилась на сохранении военной тайны, но после окончания военных действий снова развернулась идеологическая чистка. Работники органов цензуры в этот период часто не имели не только высшего, но и среднего образования. Цензура была тесно связана с репрессивными органами, иногда даже простые опечатки приравнивались к преступлениям. Возросла роль партийных структур — от низовых парткомов до Политбюро.

После смерти Сталина в период так называемой «оттепели» произошло незначительное общее ослабление цензурных ограничений, однако позже, примерно с 1964—1966 года, запреты вновь усилились. На телевидении сократилось до минимума прямое вещание, и почти все передачи проходили тщательный монтаж и предварительную цензуру. Цензура стремилась контролировать также музыкальный репертуар. Массовым культурным явлением этого периода была неподцензурная авторская песня, распространявшаяся устно и в магнитофонных записях. Цензура тщательно контролировала информацию связанную с вторжением Советской Армии в Афганистан.

В период перестройки, начавшийся с 1986 года и закончившийся распадом СССР в 1991 году, цензура постепенно ослаблялась, сойдя к 1991 году почти на нет.

Первыми к изучению истории советской цензуры начиная с 1940-х годов приступили иностранные исследователи. Одни исследователи рассматривали цензуру как элемент политической системы, анализируя отношения между властью и культурой. Другие выпустили ряд специальных работ, посвящённых партийно-государственным механизмам контроля. Например, в энциклопедии McGraw Hill «Россия и СССР» (1961) были опубликованы статьи о цензуре и литературном контроле. Источниками для таких исследований служили библиотечные фонды, публицистика, воспоминания и свидетельства эмигрантов, личные документы. Много новых качественных работ было опубликовано в 1980-е годы. Однако эти исследования были существенно ограничены отсутствием доступа к советским источникам. До 1990—1991 года советские авторы могли отражать в своих работах тему цензуры лишь крайне опосредованно. Разработка научной истории советской цензуры началась с правовой и фактической ликвидации Главлита^[1].

Архивные фонды основных цензурных ведомств неполны и отражают их деятельность крайне фрагментарно. Некоторые фонды остались недоступны для исследователей, часть фондов уничтожена либо утрачена по разным причинам. Так, историк Татьяна Горяева отмечает уничтожение в октябре 1941 года существенной части архивов Радиокомитета^[2], литературовед Арлен Блюм писал про утрату архивов Главлита за 1922—1937 год^[3], киновед Валерий Фомин описывал аналогичные проблемы, связанные с историей советского кинематографа^[4].

Первые научные книги по этой тематике начали выходить в России в середине 1990-х, в частности сборник документов «„Литературный фронт“. История политической цензуры, 1932—1946 гг.», опубликованный Денисом Бабиченко (1994), «За кулисами „Министерства правды“: Тайная история советской цензуры, 1917—1929» Арлена Блюма (1994), «История советской политической цензуры» под руководством Татьяны Горяевой (1997)^[5]. Монографии по истории российской цензуры, включая советский период, опубликованы также филологом Геннадием Жирковым и литературоведом Павлом Рейфманом. Ряд статей, в том числе библиографию по истории цензуры, включая советский период, опубликовал историк Михаил Зеленов^[6]. Были изданы работы по отдельным видам цензуры (например, радиоцензура, театральная цензура, цензура в кинематографе, перлюстрация корреспонденции), деятельности спецхранов, региональных отделений Главлита.

Исследователи выделяют разные этапы существования и развития советской цензуры. Татьяна Горяева считает водоразделом в этой истории начало Второй мировой войны^[7]. Геннадий Жирков, рассматривая историю цензуры до Второй мировой войны, писал про «период комиссародержавия» (1917—1919), период централизации от «диктата Государственного издательства» (1919—1921) и создания Главлита (1922) до введения «тотальной цензуры» (1930-е). Арлен Блюм писал про период с 1917 по 1929 год как «относительно вегетарианскую эпоху», выделяя в ней «доглавлитовский период» 1917—1921. А следом за этой эпохой он рассматривал эпоху «тоталитарного режима» или эпохой «тотального террора» с 1930 до марта 1953 года (смерть Сталина) и затем третий большой этап с 1953 по 1991 год^[8]. Тот же Блюм и Павел Рейфман рассматривают более детально также послесталинские периоды в истории цензуры — «оттепель», «застой» и перестройку^[9].

Более детальная периодизация используется Горяевой с помощью институционального подхода^[10]:

• 1917—1922 — период ведомственной цензуры при Реввоенсовете, ВЧК, Наркомпросе, Госиздате и Главполитпросвете;
• 1922—1930 — организация и становление государственной цензурной системы (Главлит, Главрепертком, Главискусство);
• 1930—1953 — деятельность Главлита в составе Наркомпроса (в 1953 году Главлит на короткий период был подчинён МВД);
• 1953—1966 — период временной либерализации;
• 1966—1987 — период стагнации цензурной системы;
• 1987—1991 — распад системы на фоне попыток реформирования Главлита.

Михаил Зеленов считает, что энциклопедическое описание истории цензуры — это в первую очередь «бюрократическое описание бюрократических учреждений, органов цензуры, институтов цензуры». В статье 2014 года, посвященной этой проблеме, он отмечал, что не все институты описаны достаточно подробно. Кроме того, есть существенные пробелы в описании нормативной базы, включая инструкции и циркуляры цензурных органов. Также необходимо продолжить детальное рассмотрение объектов цензуры (что именно разрешалось и запрещалось) и результатов цензурного воздействия на культуру, социальные отношения и политику^[11].

Запрет на чтение определённых книг появился на Руси, начиная с Крещения Руси (первый сохранившийся список отрече́нных книг датируется 1073 годом)^[12].

Цензура, сначала религиозная, а затем и светская, существовала в России со второй половины XVI века, когда появилось книгопечатание. До последней четверти XVIII века фактически существовала монополия государства на печать книг^[13][14]. «Эпохой цензурного террора», или «мрачным семилетием», называют последние годы царствования Николая I — 1848—1855. Арлен Блюм отмечал сходство между методами цензуры этого периода и методами коммунистической цензуры^[15].

Одним из известнейших обличителей российской цензуры второй половины XIX века считается Михаил Салтыков-Щедрин. Несмотря на все препоны, в 1901—1916 годах в России печаталось 14 тысяч периодических изданий, из них 6 тысяч в Петербурге и Москве. Как писал Павел Рейфман, цензура в дореволюционной России была суровой, но «в Советском Союзе она приобрела новое качество, стала всеобъемлющей, всесильной»^[16].

Жёсткая цензура была введена большевиками вскоре после захвата власти. Были захвачены типографии и прекращено печатание «буржуазных» газет. В. И. Ленин говорил: «Мы и раньше заявляли, что закроем буржуазные газеты, если возьмём власть в руки. Терпеть существование этих газет, значит перестать быть социалистом»^[17].

Уже 27 октября (9 ноября) 1917 года Совнаркомом был выпущен декрет «О печати», который, по оценке Арлена Блюма, «сразу положил конец какой бы то ни было свободе слова и печати»^[18]. Декрет предусматривал закрытие газет призывающих к неповиновению правительству, сеющих смуту путём клеветнического извращения фактов и призывающих к действиям преступного характера^[19]. Предварительная цензура изначально не вводилась, поскольку, по мнению Блюма, партийные идеологи не нашли у Карла Маркса обоснования для её введения^[20].

Оппозиционные большевикам издания сравнивали декрет о печати с царскими цензурными правилами 1890 года и указывали на их сходство по содержанию^[21]. Декрет сравнивался даже с сатирическим памфлетом Эдуара Лабулэ на цензурную политику Наполеона III^[22]. На основании «Декрета о печати» с октября 1917 по июнь 1918 были закрыты или прекратили существование более 470 оппозиционных газет^[23]. 4 (17) ноября Всероссийский центральный исполнительный комитет большинством голосов принял резолюцию большевистской фракции о поддержке политики Совнаркома в области печати. 6 (19) ноября собрание уполномоченных Союза рабочих печатного дела, руководимое меньшевиками, решило начать всеобщую забастовку протеста против закрытия газет. Центральные комитеты меньшевистской и эсеровской партий, Петроградская городская дума, Союз рабочих печатного дела создали «Комитет борьбы за свободу печати». Однако забастовка не состоялась, поскольку её не поддержало большинство полиграфистов^[24].

8 ноября 1917 года Совнаркомом был выпущен декрет «О монополии на печатание объявлений», по которому печатать объявления могли только правительственные издания. Нарушение запрета частными лицами влекло закрытие издание и уголовное преследование ответственных лиц вплоть до 3 лет тюремного заключения. Поскольку публикация объявлений была основным доходом изданий, то этот декрет фактически был инструментом прекращения деятельности частных СМИ^[25]. 28 января 1918 года Совнарком принял декрет «О революционном трибунале печати», по которому за «контрреволюционные выступления» полагались различные наказания — от штрафа и закрытия газеты до лишения политических прав или свободы^[26]. Широкие полномочия и размытые формулировки позволяли властям преследовать инакомыслящих и закрывать неугодные СМИ^[27]. Трибуналы печати просуществовали до мая 1918 года^[28][29].

4 марта 1918 года было принято Постановление СНК «О контроле в кинопредприятиях», подчинившее частный кинематограф местным Советам, а в августе 1919 года вся фото- и кинопромышленность были национализированы^[30]. В 1918—1919 годах были конфискованы все частные типографии и бумажная промышленность — таким образом, ни один орган печати уже не мог появиться без разрешения правительства^[31]. Юридическая основа для этого решения была подведена в Конституции РСФСР 1918 года, по которой свобода слова гарантировалась только рабочим и беднейшему крестьянству, но не всем остальным классам общества^[32].

Правившая в СССР коммунистическая партия провозглашала «социально-политическое и идейное единство общества», а идеологический плюрализм отвергался в принципе^[33]:

ленинская партия… непримиримо выступает против любых взглядов и действий, противоречащих коммунистической идеологии.

В 46-м томе 2-го издания Большой советской энциклопедии (1957) в статье «Цензура» говорилось^[34]:

Ц[ензура] в СССР носит совершенно иной характер, чем в буржуазных государствах. Она является органом социалистического государства, её деятельность направлена на охрану военной и государственной тайны в печати, а также на предотвращение публикации материалов, к-рые могут нанести ущерб интересам трудящихся. Конституция СССР (ст. 125) гарантирует всем трудящимся свободу печати, к-рая обеспечивается предоставлением типографий, запасов бумаги и других материальных условий в распоряжение трудящихся и их представителей.

В 3-м издании БСЭ (1969—1978) в статье «Цензура» было написано уже^[35]:

Конституция СССР в соответствии с интересами народа и в целях укрепления и развития социалистического строя гарантирует гражданам свободу печати. Государственный контроль установлен с тем, чтобы не допустить опубликования в открытой печати и распространения средствами массовой информации сведений, составляющих государственную тайну, и др. сведений, которые могут нанести ущерб интересам трудящихся.

По мнению доктора исторических наук Александра Некрича, цель советской цензуры заключалась в том, «чтобы создать новую коллективную память народа, начисто выбросить воспоминания о том, что происходило в действительности, исключить из истории всё, что не соответствует или прямо опровергает исторические претензии КПСС»^[36].

В связи с началом Гражданской войны на территории страны, контролировавшейся РККА, была введена военная цензура, в ведении которой находилась вся информация, связанная с военной тематикой. Вначале цензурой занимался Реввоенсовет (РВСР) и Наркомпочтель РСФСР, а в 1921 году все функции военной цензуры были переданы ВЧК (позднее ОГПУ). В основе лежали цензурные правила царского правительства от 20 июля 1914 года и Временного правительства от 26 июля 1917 года^[37].

21 июня 1918 года председатель Реввоенсовета Республики Лев Троцкий утвердил «Положение о военной цензуре газет, журналов и всех произведений печати повременной» и «Перечень сведений, подлежащих предварительному просмотру». Была также разработана «Инструкция военным цензорам», создано военно-цензурное отделение оперативного отдела РВСР. 23 декабря вышло в свет новое «Положение о военной цензуре». В рамках этого положения учреждались военно-цензурные отделы. Положение ежегодно уточнялось и совершенствовалось^[38][39]. С декабря 1918 по октябрь 1919 года военно-цензурный отдел входил в состав Регистрационного управления РВСР, которое было центральным органом военной разведки и контрразведки^[40]. Военные цензоры, кроме соблюдения военной тайны, также контролировали и пресекали публикацию нежелательной политической информации, например, депеши с жалобами на бедственное положение в деревне, информацию о массовом дезертирстве из Красной армии и т. п.^[41]

10 августа 1920 года Реввоенсовет принял документ, согласно которому все редакции газет, издательства, фотографии и т. д. должны были «представлять в двух экземплярах гранок и полос на предварительную военную цензуру весь предполагаемый к опубликованию печатный материал (за исключением бланков, торговых книг и т. п.), а по выходе в свет высылать в Управление военной цензуры по 2 экземпляра печатного материала, процензурованного предварительной цензурой». «Все киноиздательства при выпуске новой киноленты должны приглашать представителя военной цензуры на пробный сеанс»^[42]. При этом функции военной цензуры почт, газет и телеграфов были переданы в Особый отдел ВЧК^[43]. Полная передача всех функций военной цензуры в ВЧК была завершена в августе 1921 года^[30].

21 декабря 1921 года в рамках ОГПУ был организован отдел политконтроля, который занимался перлюстрацией почтово-телеграфной корреспонденции. Полномочия этого отдела были шире, чем у упразднённой немногим ранее военной цензуры: помимо перлюстрации и изъятия корреспонденции, сотрудники этой службы вели наблюдение за работой типографий, книжных магазинов, просматривали ввозимые и вывозимые из страны печатные издания, полиграфическую и кинопродукцию, с 8 марта 1922 года осуществляли политический контроль за деятельностью театров и кинотеатров^[44]. Отдел политконтроля с 21 июня 1922 года возглавил Борис Этингоф, а с 1 мая 1923 года его сменил Иван Сурта^[45]. В течение одного лишь августа 1922 года работники политконтроля проверили 135 000 из 300 000 поступивших в РСФСР из-за границы почтовых отправлений и отцензурировали все 285 000 писем, отправленных из РСФСР за границу. Сотрудники политконтроля вносили на рассмотрение руководства предложения об отмене разрешительных постановлений Главлита и Главреперткома по литературным произведениям. В частности, по представлению этого отдела ОГПУ в 1922 году было принято решение о конфискации сборника рассказов Бориса Пильняка «Смертельное манит», пропущенного цензурой^[46][47].

После окончания Гражданской войны и провозглашения новой экономической политики в РСФСР появилось много новых частных издательств, газет и журналов, вошёл в обиход термин «неп» — независимая печать, а партийно-советская пресса оказалась в «тягчайшем кризисе»^[48]. В это же время произошла публичная дискуссия между Лениным и Мясниковым, призывавшим к демократизации, в том числе к «свободе слова и печати» — «свободе печати от монархистов до анархистов включительно»^[49].

В ответ на предложения Мясникова Ленин написал^[49]:

Свобода печати в РСФСР, окружённой врагами всего мира, есть свобода политической организации буржуазии и её вернейших слуг — меньшевиков и эсеров. Это факт неопровержимый. Буржуазия (во всём мире) ещё сильнее нас и во много раз. Дать ей ещё такое оружие, как свобода политической организации (свободу печати, ибо печать есть центр и основа политической организации), значит облегчать дело врагу, помогать классовому врагу. Мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем.

Кроме известной фразы о том, что «важнейшим из всех искусств … является кино», Ленин в той же самой беседе с А. В. Луначарским заявил^[50]:

Конечно, цензура всё-таки нужна. Ленты контрреволюционные и безнравственные не должны иметь место.

Ленин требовал более жёстких цензурных ограничений, а также санкционировал высылку из России большой группы литераторов, философов и других учёных и деятелей культуры, которых большевики считали врагами советской власти^[50].

В течение этого периода цензурные ограничения усиливались. Происходило внедрение сотрудников ОГПУ в среду литераторов для выявления и пресечения публикации «антисоветских» произведений. Одной из первых жертв цензуры стал Михаил Булгаков^[51]. Кроме того, запрещалось распространять информацию о Соловецких концлагерях, о крушениях поездов, отчёты о заседаниях Комиссии по делам несовершеннолетних, «сведения о забастовках, массовых антисоветских выступлениях, манифестациях, о беспорядках и волнениях» и многое другое. Были взяты под контроль репертуары театров, лекции в сельских клубах и даже стенгазеты^[30]. В 1925 году был введён запрет на публикацию информации о самоубийствах и о случаях умопомешательства на почве безработицы и голода; нельзя было писать «о заражённости хлеба долгоносиком, клещом и прочими вредителями, во избежание паники… и злонамеренного истолкования этих сведений». В 1929 году Главлит предписал согласовывать проведение танцев: «Настоящим разъясняется, что в каждом отдельном случае вопрос о разрешении танцев должен согласовываться с Гублитом и местными политпросветорганами»^[52].

Чтобы избежать проблемы с цензурой, редакции были иногда вынуждены прибегать к всевозможным ухищрениям. Так, вторая часть перевода романа Артура Конан-Дойла «Маракотова бездна», появившаяся в номерах 5 и 6 журнала «Всемирный следопыт» за 1929 год, была сокращена, причём переводчик заменил часть текста Конан-Дойла своим собственным^[53].

По мнению историков, важную роль в становлении советской цензуры сыграл период 1919—1921 годов, когда была предпринята первая попытка централизации контроля. Для этого было создано «Государственное издательство РСФСР» (Госиздат), в котором были объединены издательские отделы ВЦИК, Московского и Петроградского советов и ряда других органов. 21 мая 1919 года было обнародовано «Положение ВЦИК о Государственном издательстве». Руководителем Госиздата был назначен Вацлав Воровский. Госиздат стал государственным органом и выполнял централизованные цензурные функции всей издательской отрасли до появления Главлита^[54]. Госиздат регистрировал издательства, утверждал издательские планы, распределял бумагу, а затем стал требовать рукописи для ознакомления до их издания^[55].

Цензурой в составе Госиздата занимался Политотдел. Его возглавил Николай Мещеряков^[56], который впоследствии стал первым руководителем Главлита^[57]. Цензорами Госиздата выступали, среди прочих, известные литераторы Дмитрий Фурманов, Валерий Брюсов, Александр Серафимович^[55].

6 июня 1922 года декретом Совнаркома РСФСР было создано Главное управление по делам литературы и издательств при Наркомпросе с целью «объединения всех видов цензуры печатных произведений»^[58]. Формально Главлит подчинялся Наркомпросу, а с 1946 года — Совету Министров СССР, но фактически цензура практически с первых дней контролировалась партийными органами^[59]. Кандидатура руководителя Главлита утверждалась ЦК Коммунистической партии по представлению руководителя отдела печати и издательств ЦК^[30][60]. После образования СССР Главлит организовал местные структуры: республиканские Главлиты и сеть местных облгорлитов. Единственной республикой, не имевшей отдельного республиканского Главлита, была РСФСР — её курировал союзный Главлит^[61].

При создании Главлита планировалось объединение всех видов цензуры «под одной крышей». Однако выяснилось, что зрелищные виды искусства, как наиболее сильно воздействующие на эмоции, требуют отдельного особого внимания^[62]. Поэтому 9 февраля 1923 года в рамках Главлита был создан Главрепертком для контроля за всеми зрелищными мероприятиями^[63]. В 1925 году под грифом «Совершенно секретно» Главлит выпустил первый «Перечень сведений, составляющих тайну и не подлежащих распространению в целях охранения политико-экономических интересов СССР». Текст первого списка имел 16 страниц и содержал 96 пунктов^[64]. Кроме перечня выпускались циркуляры с указанием запрещённых тем. Их число быстро росло. В документе, с которым работали цензоры в последние годы существования СССР, насчитывалось 213 параграфов, и в каждом — по 5, 6, а то и 12 пунктов^[65]. В дальнейшем появился термин «залитовать» — заверить у цензора Главлита, получить разрешение на публикацию^[66].

Без разрешительной визы органов Главлита не могло появиться ни одно печатное произведение, имеющее хотя бы оттенок вербального смысла, — вплоть до почтовой марки, визитной карточки, спичечной наклейки и пригласительного билета.

— Блюм, 2000, с. 36

От контроля Главлита (то есть от любой цензуры, за исключением военной) были освобождены издания РКП(б), Коминтерна, издания Госиздата, «Известия ВЦИК», научные труды Академии наук^[67]. В дальнейшем от предварительной цензуры освобождались также издания ИНИОН^[68] и, по некоторым сведениям, ряд узкопрофильных журналов^[65].

7 марта 1927 года начальник Главлита Павел Лебедев-Полянский представил в Оргбюро ЦК ВКП(б) докладную записку о работе организации. В ней, в частности, было сказано^[69]:

В области художественной литературы, по вопросам искусства, театра и музыки ликвидировать литературу, направленную против советского строительства… Литературу по вопросам философии, социологии, ярко идеалистического направления не разрешать, пропуская лишь в ограниченном тираже классическую литературу и научного характера… Можно и должно проявлять строгость по отношению к изданиям со вполне оформившимися буржуазными художественными тенденциями литераторов. Необходимо проявлять беспощадность по отношению к таким художественно-литературным группировкам…

13 апреля 1928 года постановлением Совнаркома был создан единый орган для руководства всей сферой культуры — Главискусство^[70]. Его функции настолько часто пересекались с функциями Главреперткома, что 26 февраля 1929 года Наркомпрос издал распоряжение «О разграничении функций между Главреперткомом и Главискусством», по которому на Главрепертком возлагался «политический контроль за репертуаром зрелищных предприятий» без вмешательства «в ту или иную трактовку или стиль публичного исполнения (постановки) произведения»^[71].

Практически одновременно с появлением регулярного радиовещания в 1924 году появилась и система цензуры радиопередач. Она была закреплена окончательно 21 января 1928 года приказом № 22 по акционерному обществу «Радиопередачи», в соответствии с которым все передачи должны были иметь заранее подготовленный и заверенный цензурой текст^[72]. Огосударствление с тотальным контролем над радио были реализованы в три этапа. На первом этапе была создана политическая цензура со стороны Агитпропа ЦК ВКП(б). На втором этапе была критика в прессе и разных идеологических инстанциях. На третьем этапе была ликвидация АО «Радиопередача» с огосударствлением всей технической базы^[73]. В январе 1933 года был создан Всесоюзный комитет по радиофикации и радиовещанию при Совете Народных Комиссаров СССР, который был уже государственным органом, как и Госиздат^[74].

В начале 1920-х годов развернулась массовая очистка библиотечных фондов от «идейно чуждой» литературы. Активным деятелем этой кампании была жена Ленина Надежда Крупская^[75].

Вначале книги просто уничтожались, но к 1926 году в крупных библиотеках были созданы так называемые «спецхраны» — отделы, куда по распоряжению цензурных органов помещались книги и периодические издания, которые, по мнению цензуры, можно было предоставлять только по специальному разрешению. В вышедшем в ноябре 1926 года «Положении об спецхране в библиотеке» было сказано, что в состав спецхранения следует включать^[76][77]:

1. литературу, вышедшую в СССР и изъятую из общего пользования,
2. зарубежную русскую литературу (имеющую научное или политическое значение),
3. издания, передаваемые другими учреждениями в публичную библиотеку на особое хранение.

Первые спецхраны в крупнейших библиотеках создавались на базе существовавших ещё до революции «секретных отделений» с довольно незначительным числом изъятых книг. Масштабы советских спецхранов были просто гигантскими: в некоторых из них к концу 1980-х находилось до полумиллиона книг и периодических изданий^[78].

В дальнейшем состав литературы, подлежавшей передаче в спецхраны, постоянно пополнялся и детализировался. Передаче в спецхраны подлежали произведения репрессированных авторов. Особо пристрастной оценке подвергались иностранные печатные издания. К числу закрытых для общего использования принадлежали более 400 ведущих политических западных газет и все издания эмигрантов вне зависимости от содержания^[79].

Любая иностранная литература делилась на две больших категории: для общего пользования — к открытому распространению в магазины, библиотеки и т. д., и к закрытому для общего пользования. При этом впоследствии было выделено четыре уровня доступа к литературе закрытой категории: «1с», «2с», «3с» и «4с». Уровень доступа «1с» имели только спецхраны ЦК ВКП(б) (ЦК КПСС), органов госбезопасности, Библиотеки имени Ленина и ИНИОНа. Спецхраны более низкого уровня получали уже не всю литературу. Например, в фонды категории «4с» (это, к примеру, спецхран Академии наук СССР) попадала только четверть приходящей в страну и запрещённой к общему пользованию литературы^[80]. К середине 1960-х годов в спецхране АН СССР находилось 24433 единицы хранения^[81].

Отметка об уровне доступа проставлялась цензором Главлита. С 10 июня 1938 года эта отметка представляла собой печать в виде шестиугольника, так называемая «шайба»^[82]. Одна «шайба» означала категорию «4с», две «шайбы» — категорию «Зс»^[83] и так далее до четырёх «шайб».

Специальное исследование литературы, которая оказалась в спецхране Библиотеки имени Ленина, показало следующие группы изданий^[77]:

1. российские издания конца XIX — начала XX века и русская советская литература таких авторов, как Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Михаил Булгаков, Игорь Северянин, Алексей Ремизов, Фёдор Сологуб и т. п.,
2. зарубежная литература XX века, которая редко публиковалась в СССР; такие авторы, как Марсель Пруст, Джон Дос Пассос и другие,
3. «тамиздат», или работы запрещённых русских и советских авторов, изданные за рубежом (Александр Солженицын, Борис Пастернак, Вячеслав Иванов и др.),
4. книги религиозного содержания (Библия, Коран, Талмуд); работы русских религиозных философов,
5. книги по западным философским направлениям и психологии,
6. советские и зарубежные издания по семиотике, структурализму и т. п. (книги Юрия Лотмана, Михаила Бахтина, Бориса Эйхенбаума).

Кроме этого, в спецхран поступала и научная литература по биологии, ядерной физике, психологии, социологии, кибернетике, генетике. Также в состав фонда входила литература, поступавшая в библиотеку из различных советских учреждений, и институтов с грифом «для служебного пользования» — в основном по технике, экономике, статистике^[77].

Исследователь Михаил Конашев отмечал, что спецхран имел все черты партийно-государственной системы производства информации и контроля над ней — «надзаконность, анонимность, таинственность»^[84].

До 1921 года в России не предпринималось никаких попыток упорядочить обработку и хранение документов, содержащих государственную тайну. 13 октября 1921 года Декретом СНК был утверждён «Перечень сведений, составляющих тайну и не подлежащих распространению». Сведения делились на две группы: военного и экономического характера. 30 августа 1922 года Секретариат ЦК РКП(б) принял постановление «О порядке хранения и движения секретных документов». Этим документом впервые предусматривалось создание секретных частей в организациях для организации и ведения секретного делопроизводства^[85].

24 апреля 1926 года Совнаркомом был утверждён новый открытый «Перечень сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной». Сведения были разделены уже на три группы: сведения военного характера, сведения экономического характера и сведения иного характера. Кроме этого, было введено три категории секретности: «совершенно секретно», «секретно» и «не подлежит оглашению»^[86]. В июне 1926 года спецотдел при ОГПУ издал «Перечень вопросов совершенно секретной, секретной и не подлежащей оглашению переписки». Содержание этого перечня более детально раскрывало перечень Совнаркома от 24 апреля и делило секретные сведения уже на 4 группы: военного характера, финансово-экономического характера, политического (в том числе партийного) характера, общего характера^[85].

В конце 1920-х годов была проведена унификация состава секретных органов и установлена стандартная номенклатура должностей секретных аппаратов учреждений и организаций. В крупнейших наркоматах были созданы секретные отделы, в остальных — секретные части, в более мелких организациях — секретные отделения. Структура секретных органов предусматривала: секретное делопроизводство, машбюро, чертёжное бюро, стенографическое бюро, группу контроля, группу по учётно-распределительной работе, бюро пропусков и справок. В 1929 году была принята «Инструкция местным органам ОГПУ по наблюдению за состоянием секретного и мобилизационного делопроизводства учреждений и организаций». Таким образом, контроль по соблюдению требований секретного делопроизводства был возложен на низовые отделы ОГПУ^[86].

Этот период в развитии советской цензуры Арлен Блюм называет «эпохой тотального террора»^[87], а Геннадий Жирков — временем «тотальной партийной цензуры»^[88]. В эти годы окончательно сложилась многоуровневая система цензуры — от самоцензуры до партийного контроля за цензорским аппаратом^[89], цензурному запрету были подвергнуты не только любые произведения репрессированных авторов, но даже упоминания о них^[90]. Некоторые популярные издания репрессированных авторов издавались с указанием в качестве автора или составителя совершенно второстепенного лица, например, переводчика, — так, составленную Дмитрием Святополк-Мирским «Антологию новой английской поэзии» назвали «гутнеровской антологией» по имени переводчика Михаила Гутнера^[91]. Целые направления в таких науках, как ядерная физика, психология, социология, кибернетика, биология, генетика и ряд других, оказались под запретом^[92][93][94].

Вмешательство государства в газетную, информационную, печатную, художественную, театральную и кинематографическую сферы постепенно принимало характер тотального контроля. В конечном итоге безусловным критерием становился личный вкус Иосифа Сталина, а выстроенная вертикаль власти принимала решения, руководствуясь принципом лояльности первому лицу^[95].

5 сентября 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение «освободить центральный аппарат Главлита от работы по предварительному просмотру печатного материала». Для этого был создан институт уполномоченных Главлита при государственных и общественных издательствах, радиовещательных организациях, телеграфных агентствах, почтамтах и таможнях. Число уполномоченных определялось Главлитом, но содержались они за счёт тех организаций, при которых состояли^[30]. С 1931 года за пропуск в печать секретных, «антисоветских или искажающих советскую действительность» материалов уполномоченные несли ответственность вплоть до уголовной^[97].

В 1930 году подверглись разгрому и были запрещены как «троцкистские» первые исследования в области теории информации. Руководство «Коммунистического института журналистики» (КИЖ), в которое входили учёные Михаил Гус и Александр Курс, было объявлено «импортёрами буржуазного газетоведения»^[98].

В начале 1930-х годов были запрещены упоминания о голоде в СССР, о стихийных бедствиях и даже плохой погоде^[99]. В этот же период был введён запрет на любую информацию о проявлениях антисемитизма в СССР, а антисемитизм в дореволюционный период представлялся исключительно как провоцируемый царским правительством. В результате изданный в 1937 году рассказ Александра Куприна «Гамбринус» в собрании сочинений писателя был опубликован с купюрами^[100]. Подверглось разгрому как «немарксистское» такое модное в 1920-е годы направление в педагогике, как педология. В результате все книги по педологии были изъяты из библиотек и торговой сети, были изъяты все библиографические материалы, содержащие упоминания этих книг, все они вошли в «Списки книг, подлежащих изъятию из библиотек и книготорговой сети», издаваемых Главлитом, и находились в этих списках до 1987 года^[101]. Отдел политконтроля проверял всю корреспонденцию иностранцев на территории СССР, все почтовые отправления до востребования, корреспонденцию лиц по спискам ОГПУ. В период коллективизации проверялись письма из сельской местности в армию и так далее^[45].

6 июля 1931 года Совнарком опубликовал новое положение о Главлите. Как отмечает Геннадий Жирков, «впервые в практике государства, да ещё социалистического, была введена одновременно и гласно предварительная и последующая цензура»^[64]. В этом же году новым начальником Главлита был назначен Борис Волин. Он был сторонником объединения всех видов цензуры (военной, иностранной и идейно-политической), а также объединения всех республиканских Главлитов, то есть создания на базе Главлита РСФСР объединённого Главлита Союза при СНК СССР. С 1933 года началось усиление военной цензуры. В январе 1933 года СНК СССР принял постановление об усилении охраны военных тайн, которым предусматривалось создание института Уполномоченного СНК СССР по охране военных тайн в печати. «Положение об Уполномоченном СНК СССР по охране военных тайн в печати и об отделах военной цензуры» было утверждено постановлением Политбюро ЦК 14 сентября 1933 года. Уполномоченный СНК СССР (он же начальник Главлита РСФСР) должен был осуществлять охрану военных тайн в гражданской печати на территории всего СССР. Главной задачей Волин считал предварительную цензуру^[102][103].

В 1933—1935 годах после приказа Наркомпроса РСФСР в феврале 1933 года «О порядке комплектования, хранения и изъятия книг из библиотек» изъятия книг несколько сократились^[90]. Однако затем чистки библиотек вновь продолжились. Как писал Арлен Блюм, по отчётным документам за один только июль 1935 года «500 проверенных коммунистов Ленинграда проверили 1078 библиотек и книжных магазинов, изъяли около 20 тысяч книг, которые были сожжены на мусоросжигательной станции»^[104]. В 1935 году произошла реорганизация работы Радиокомитета, основанная на решении Оргбюро ЦК ВКП(б) от 9 июля 1935 года. Цензура радиопередач также была реорганизована на основе приказа Наркомпроса РСФСР № 7 от 27 декабря 1935 года. Главлиту была поручена «последующая цензура и оперативно-организационное руководство цензурой центрального, местного и низового радиовещания». При Управлении центрального радиовещания была организована «самостоятельная цензорская группа с уполномоченным Главлита для осуществления предварительного контроля над центральным вещанием». Радиокомитет разработал детальную регламентацию для проверки предварительной цензурой всех текстов радиопередач^[105].

В 1936 году начал работу Всесоюзный комитет по делам искусств, ставший аппаратом жесткого контроля за учреждениями искусства. В литературе эту роль выполнял Союз советских писателей. Одновременно главная газета страны «Правда» начала массированную публикацию материалов по искусству, особенно в первой половине 1936 года. Эти материалы были по существу открытыми директивами, после которых разворачивались «проработочные» дискуссии в творческих коллективах. В январе — апреле 1936 года в «Правде» был помещен целый цикл погромных статей, которые затрагивали практически все виды искусства. Первая публикация «Сумбур вместо музыки» — 28 января, вторая — «Балетная фальшь» — 6 февраля (обе направлены против композитора Дмитрия Шостаковича); затем — «Какофония в архитектуре» — 20 февраля; четвёртая — «О художниках-пачкунах» — 1 марта. «Комсомольская правда» напечатала 14 февраля статью «Против формализма и „левацкого уродства“ в искусстве»; 18 февраля — «Лестница, ведущая в никуда» (об архитекторе Константине Мельникове); 4 марта — «Вдали от жизни», «Литературная газета» — «О формалистах и „отсталом“ зрителе» — 24 февраля. Эта кампания стала кульминацией в оформлении системы политического контроля в искусстве^[106].

В 1937—1938 годах политика цензуры изменилась: если ранее контролировалось содержание книг на предмет идеологических расхождений с политикой партии, то с этого времени основанием для помещения книги в спецхран стала личность автора. Если автор попадал в списки «врагов народа», его книги немедленно изымались из библиотек. Характер издания не имел при этом никакого значения — изымалась любая литература, включая научно-техническую. Кроме изъятия самих книг, уничтожались ссылки из других изданий и просто упоминания фамилии^[107]. За 2 года из библиотек и книготорговой сети было изъято 16 453 наименования книг общим тиражом 24 138 799 экземпляров^[30]. Первые акции такого рода происходили с 1933 года^[108]. К концу 1930-х годов Главлит контролировал 70 тысяч библиотек, около 1800 журналов, предварительно цензурировал почти 40 тысяч названий книг общим тиражом порядка 700 млн экземпляров. Штат Главлита в 1938 году составлял 5800 человек^[109], а в 1939 — 6027 человек, из которых 4279 были цензорами^[110].

После заключения пакта Молотова — Риббентропа из библиотек была изъята антифашистская литература, из репертуаров театров и кинопроката сняты произведения с критикой фашизма. Критика Гитлера и других нацистских лидеров, которая публиковалась до августа 1939 года, была запрещена. Более того — под запретом оказались произведения о русско-прусской войне и любые другие упоминания о войнах между Россией и Германией в истории^[111][112]. Ослабление этих запретов началось с лета 1940 года^[113], а полностью сняты они были после нападения Германии на СССР.

2 июня 1941 года начальник Главлита Николай Садчиков направил в отдел агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) проект «Положения о Главном цензоре», в «целях усиления военной цензуры в СССР». Предлагалось ввести пост Главного цензора, а целый ряд работников аппарата Главлита считать находящимися на действительной военной службе. Предлагалось усилить почтово-телеграфную цензуру с аргументом, что её усилили все воюющие страны. Садчиков требовал увеличения штатов. Как писал Павел Рейфман, «до начала войны оставалось ещё 20 дней, а вопрос о военной цензуре уже поставлен. И в таком аспекте, как будто война уже идёт»^[114].

25 июня 1941 года постановлением СНК СССР населению под угрозой уголовного преследования «по законам военного времени» было предписано сдать имеющиеся на руках радиоприёмники и радиопередатчики на временное хранение в органы Всесоюзного Радиокомитета (фактически — в ближайшее почтовое отделение). Взамен выдавалась расписка, по которой после войны либо возвращали сданное, либо выдавали другой приёмник аналогичного класса, либо выплачивали денежную компенсацию^[115]. Приёмники, установленные в организациях, могли использоваться только для коллективного слушания радиопередач в строго определённые часы^[116].

В соответствии с постановлением Государственного комитета обороны от 6 июля 1941 года «О мерах по усилению политического контроля почтово-телеграфной корреспонденции» просмотр писем и телеграмм, шедших из прифронтовой полосы, возлагался на НКГБ СССР. Во всех областях, где было объявлено военное положение, вводилась военная цензура на все входящие и исходящие почтово-телеграфные отправления^[117]. В НКГБ с 14 апреля 1943 года этим занимался «отдел „В“», которым в разные годы руководили Владимир Смородинский, Михаил Грибов и Павел Матвиевский^[118]. В дальнейшем в период войны был принят ряд нормативных актов, касающихся цензуры переписки^[119][120].

23 октября 1942 года был повышен статус Отдела центральной военной цензуры: пунктом 6 приказа наркома обороны Сталина он был выведен из состава Главного разведывательного управления и подчинён Наркомату обороны, однако 18 сентября 1943 года «в целях улучшения руководства военной цензурой» отдел военной цензуры был включён в состав Генерального штаба^[117].

Важным актом в области уголовно-правовой защиты государственной тайны стал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 15 ноября 1943 года «Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну». Указ устанавливал, что разглашение должностными лицами сведений, составляющих государственную тайну, равно как и утрата документов, содержащих такие сведения, карались лишением свободы на срок до 5 лет, если эти действия по закону не влекут более тяжкого наказания. В случае если те же действия повлекли или могли повлечь за собой тяжкие последствия, они карались лишением свободы на срок до 10 лет. Разглашение частными лицами сведений, заведомо являющихся государственной тайной, каралось лишением свободы до 3 лет. 1943 год был также отмечен мероприятиями по усилению охраны государственной и военной тайны в печати, обеспечению режима секретности и мерами по информационному подавлению противника, проводимыми ЦК ВКП(б), что нашло отражение в проекте Положения о военной цензуре, правилах по сохранению военной тайны в ВМФ СССР (на военное время), других документах^[121]. В «Положении о военной цензуре в Красной Армии (на военное время)», введённой Приказом НКО № 0451 от 16 декабря 1943 года указывалось, что «Органы военной цензуры Красной Армии осуществляют контроль за содержанием всех печатных изданий, радиопередач и фото-кинопродукции, следя за тем, чтобы эти органы пропаганды не являлись средством для разглашения военной тайны». Цензуре не подвергались лишь приказы и директивы. Все военные цензоры подчинялись вышестоящим начальникам во главе с Отделом военной цензуры Генерального штаба. Цензурная работа была объявлена секретной: «все цензурные изменения, вычерки и изъятия могут быть известны, кроме цензора, только редактору, его заместителю и их прямым начальникам»^[122].

Публичное упоминание о существовании цензуры в СССР запрещалось. Так, в 1943 году попала под запрет книга начальника Главлита Николая Садчикова «Цензура в дни Отечественной войны»^[123]. Садчиков сообщил следующие сведения о работе цензуры^[124]:

• За период с 1 июля 1941 года по 1 ноября 1944 года цензоры центральной, республиканской, краевой, областной и районной печати «выпустили в свет (без печати Красной Армии и Военно-Морского Флота)» 60610 книг, 9245 номеров журналов, 1140816 номеров газет, при этом «не допустили к опубликованию» 33441 «корреспонденцию по мотивам сохранения военных и государственных тайн» и 10790 «по мотивам политико-идеологического характера»;
• За период с июля 1941 года по октябрь 1944 года цензоры изъяли из всей поступившей иностранной литературы «30362 материала враждебного, антисоветского характера».

Во время Великой Отечественной войны цензура сосредоточилась на сохранении военной тайны, но после окончания военных действий снова развернулась идеологическая чистка^[125]. Например, в 1946 году была запрещена «Чёрная книга» Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана — первое документальное произведение о преступлениях немецких оккупантов против еврейского населения СССР в ходе Холокоста. Идеологическая установка требовала не выделять ни одну национальность в рамках всего пострадавшего в ходе войны населения СССР^[126]. В начале 1950-х годов в Ленинграде прошла широкомасштабная цензурная акция: изымались произведения недавно репрессированных по «Ленинградскому делу» авторов, а кроме того, материалы, связанные с ленинградской блокадой. В частности, по приказу начальника Главлита была изъята книга Ольги Берггольц «Говорит Ленинград», изданная в 1946 году^[127].

Цензура стремилась контролировать не только информацию внутри СССР, но и публикуемую за границей информацию иностранных корреспондентов. 25 февраля 1946 года было принято Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о цензуре информации из СССР^[128].

После войны на экранах кинотеатров некоторое время шли так называемые «трофейные фильмы»; в дальнейшем произведения Голливуда исчезли с экранов, и из всей мировой кинопродукции советский зритель мог знакомиться лишь с французскими комедиями и индийскими мелодрамами^[129]. Впрочем, и «кинотрофеи» были предварительно отцензурированы, часть предлагаемых фильмов не была допущена к показу, часть перемонтирована, у части изменены субтитры^[130]. Для истории цензуры в кинематографе примечательна также ситуация с фильмом режиссёра Александра Довженко «Прощай, Америка!». Фильм был задуман как агитационный памфлет по мотивам книги Аннабелль Бюкар, политической перебежчицы из США в СССР. Но когда фильм был почти готов, режиссёр получил распоряжение прекратить съёмки. Фильм так и остался незаконченным, пролежал в архиве 46 лет и только в 1995 году попал на экраны^[131]. Схожая судьба постигла вторую серию картины «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна, которая была запрещена к показу из-за неудовлетворительного отражения официальной исторической доктрины и вышла на экраны только в 1958 году. При этом «художественную критику» в адрес Эйзенштейна поддержали его коллеги по кинематографическому цеху Сергей Герасимов и Иван Пырьев^[132].

К 1947 году в составе Главлита было 7 отделов, из которых один занимался охраной военных и государственных тайн, ещё один контролировал отправляемую из СССР информацию иностранных корреспондентов, а остальные 5 занимались идеологической цензурой внутри СССР^[133]. С 1932 по 1952 годы включительно Главлитом СССР и его местными отделениями было издано 289 списков, библиографических указателей и приказов на изъятие печатных изданий из общего пользования^[134]. На местах цензоры проводили довольно активную работу: например, в 1949 году из текстов, изданных в Хабаровском крае, было 239 изъятий, а в 1952 году уже 630^[135].

Работники органов цензуры в этот период часто не имели не только высшего, но и среднего образования. Например, в РСФСР в 1940 году из пяти тысяч цензоров лишь 506 имели высшее образование^[136]. Главным требованием было безупречное классовое происхождение — желательно пролетарское. Фактически цензоров набирали из вчерашних крестьян, недавно прибывших в город^[137]. В 1933 году на нехватку квалифицированных кадров в России жаловался начальник Главлита Борис Волин. Та же проблема была в Беларуси и на Украине^[97].

Некомпетентность цензоров доходила до курьёзов. В 1937 году цензор вычеркнул отрывок из стихов Маяковского, потому что, по его мнению, этот отрывок «искажал Маяковского»^[138]. Один из районных уполномоченных предложил снять заметку о работе завода только потому, что в ней упоминались револьверные станки. Он полагал, что на револьверных станках производились револьверы, а значит, материал нарушал военную тайну^[110]. По аналогичному поводу военный цензор переименовал «Слово о полку Игореве» в «Слово о подразделении Игореве»^[139]. Юлию Айхенвальду цензор запретил строку «умереть, уснуть» как мистицизм. Снять запрет помогла ссылка на первоисточник — «Гамлет» Вильяма Шекспира^[140].

Иногда цензура служила просто инструментом для сведения личных счётов внутри цензурного аппарата. Так, разрешённый в 1922 году рассказ Евгения Замятина «Пещера» был через 2 месяца запрещён другим цензором, который был в ссоре с первым^[140].

17 августа 1944 года Управление пропаганды ЦК ВКП(б) составило документ «О серьёзных недостатках в работе Главлита» в связи с приказом о произведениях А. И. Иванова, который во время оккупации сотрудничал с немцами, «изменил родине и перешёл на сторону врага». Главлит занёс в список запрещённой литературы произведения всех А. И. Ивановых, включая начальника Военно-морской медицинской академии генерал-майора Алексея Ивановича Иванова, который был на фронте и к перешедшему на сторону врага Иванову никакого отношения не имел^[141][142]. Случаев с изъятием книг однофамильцев неугодных авторов было много^[143].

Курьёзные случаи цензурных запретов встречались и в последующие годы. Так 12 апреля 1961 года после первого космического полёта Юрия Гагарина цензор запретил художникам журнала «Огонёк» рисовать «космический корабль, космодром, города и страны, которые видел Гагарин из иллюминатора», поскольку даже выдуманные картинки были отнесены им к «сверхсекретным объектам»^[144].

Наиболее отчётливо прямое партийное вмешательство в работу цензуры началось с 1925 года и резкими темпами усилилось в 1930-е^[145]. Важнейшими документальными свидетельствами прямого партийного контроля над вопросами цензуры в этот период является ряд постановлений ЦК ВКП(б): «О политике партии в области художественной литературы» (1925), «Об издательской работе» (1931), «О перестройке литературно-художественных организаций» (1932), «Об издательстве детской литературы» (1933), «О литературной критике и библиографии» (1940), а также ряд постановлений в период с 1946 по 1948 год (в частности, постановление «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“»)^[125]. С 1930 по 1937 годы высшие партийные органы (Политбюро, Оргбюро и Секретариат ЦК РКП(б) — ВКП(б)) приняли 19 постановлений, касающихся работы Главлита^[146].

Партийный диктат и вместе с ним партийная цензура развивались в 30—40-е годы с геометрической прогрессией, по возрастающей степени. Всё решали партийные структуры, начиная от Политбюро, его семёрки, пятёрки, тройки, Генсека.

— Жирков, 2001, с. 292

Местные органы издавали свои собственные цензурные указания. В мае 1950 года ЦК Коммунистической партии Беларуси принял постановление «О мерах по ликвидации фактов разглашения государственных тайн в музеях». В музее Великой Отечественной войны изъяли из экспозиции условные обозначения народно-хозяйственных объектов БССР, сведения о количестве скота, полученного в счёт репараций, карты дислокации партизанских отрядов во время войны и многое другое^[133].

Цензура использовалась также как средство внутрипартийной борьбы. Статью самого Ленина «Как нам реорганизовать Рабкрин», которая была направлена на ограничение всевластия партийной верхушки, Политбюро отцензурировало, выбросив наиболее острые слова о праве членов партии делать запросы невзирая на авторитеты. В дальнейшем Политбюро блокировало публикации внутрипартийной оппозиции. Например, в начале 1927 года оно запретило печатать статьи Льва Каменева и Надежды Крупской к предстоящему партийному съезду. После победы над Бухариным Сталин использовал весь созданный ранее при участии Бухарина аппарат партийной цензуры против него самого^[147].

Цензоры тесно сотрудничали с органами безопасности. Как писала Татьяна Горяева, термин «карательная цензура» в отношении уже опубликованного приобрел буквальный смысл^[148]. Начальник Главлита (1935—1938) Сергей Ингулов писал ещё в 1928 году^[149]:

Критика должна иметь последствия! Аресты, судебную расправу, суровые приговоры, физические и моральные расстрелы…

Известно множество случаев, когда обычные опечатки, замеченные цензорами, приравнивались к антигосударственным преступлениям, и информация о таких случаях передавалась в органы государственной безопасности^{[101][150][151]}. 21 июня 1943 года начальник Главлита (1938—1946) Николай Садчиков отправил секретарю ЦК ВКБ(б) Пузину секретное донесение о замеченных в красноводской газете «Коммунист» двух опечатках: 21 июня в слове «главнокомандующий» пропущена буква «л», а 14 мая в слове «Сталинград» пропущена буква «р»^[133]:

Сообщая об этом, считаю, что эти контрреволюционные опечатки — дело рук врага. Об этих фактах мною сообщено также в НКГБ…

5 апреля 1947 года начальник Главлита (1946—1957) Константин Омельченко писал главе МГБ Виктору Абакумову^[152]:

В некоторой части тиража журнала «Молодой колхозник» № 1 за 1947 год в посвящении к стихотворению «Счастье» было тоже допущено грубое искажение: вместо текста — «В 1920 году В. И. Ленин охотился в Брянских лесах» напечатано: «В 1920 году В. И. Ленин окотился в Брянских лесах». Эти факты, по-моему, заслуживают внимания Министерства Государственной Безопасности.

Сами цензоры также подвергались репрессиям: в 1937 году десятки работников аппарата Главлита были арестованы, а начальник организации Сергей Ингулов — расстрелян. Как «враги народа» были разоблачены также начальники Главлитов Грузинской, Азербайджанской и Украинской ССР^[97]. Цензорский корпус за годы «больших чисток» обновился практически полностью^[30].

В последующие годы одним из существенных элементов цензуры стали статьи Уголовного кодекса РСФСР № 70 («антисоветская агитации и пропаганда») и № 190-1 («распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский строй») и аналогичные им статьи УК союзных республик. По этим статьям, по данным КГБ СССР, с 1958 по 1966 годы было осуждено 3448 человек, а с 1967 по 1975 годы — ещё 1583 человека^[153]. Всего по обеим этим статьям с 1956 по 1987 годы было осуждено 8145 человек^[154].

В фотоальбоме Дэвида Кинга «Пропавшие комиссары» (1997) наглядно показано, как на публиковавшихся в СССР групповых фотографиях в качестве своеобразного damnatio memoriae замазывали (ретушировали) изображения деятелей, которые были объявлены «врагами народа», а потом возвращали их обратно:

На Втором конгрессе Коминтерна 19 июля 1920 года народу было много. Сделали фотки, напечатали альбомы, довольные депутаты увезли альбомы по домам. Так на Западе сохранились нетронутые свидетельства этого дня. В России же с фотографий убрали всех, кроме самых главных. На одном отпечатке стерли 27 человек, чтобы ничто не мешало Ленину остаться наедине с Горьким … В 1980-е годы — страшный либерализм — публика вернулась на прежние места. Правда, печатали только центральную часть снимка, все те же Ленин и Горький, зато честно видны все, кто стоял за их спинами в тот памятный день.

— Толстая, 2015, с. 106

После смерти Сталина в период так называемой «оттепели» произошло незначительное общее ослабление цензурных ограничений, однако позже, примерно с 1964—1966 года, запреты вновь усилились^[155]. Осуждение культа личности Сталина на XX съезде КПСС в 1956 году многие в стране восприняли как начало демократизации и свободы. Главной платформой сторонников «оттепели» стал литературный журнал «Новый мир»^[156].

Статус Главлита (который к тому времени уже назывался ГУОТ — «Главное управление по охране военной и государственной тайны при Совете министров») был понижен — его перевели в подчинение Госкомпечати^[97]. В марте-апреле 1953 года местные органы управления по делам литературы и издательств были переданы в подчинение МВД, а после ареста Берии в октябре 1953 года — в ведение исполкомов (как управления по охране военных и государственных тайн в печати). В этом виде они существовали до осени 1966 года, когда была проведена реорганизация^[157].

Были сокращены кадры в цензуре — в частности, были ликвидированы цензоры при редакциях, которые содержались за счёт газет. Персональная ответственность за соблюдение цензурных ограничений была возложена на редакторов^[158]. Книги реабилитированных авторов начали перемещаться из спецхранов в открытые фонды^[159]. В частности, в «Центральном государственном архиве литературы и искусства» (ЦГАЛИ) в открытые фонды было передано около 30 тысяч архивных дел, в том числе материалы Бабеля, Бальмонта, Замятина, Мейерхольда, Мережковского, Пильняка, Розанова, Северянина, Ходасевича и многих других. В дальнейшем, после 1961 года, отдельные документы из уже переведённых на общее хранение опять возвратились в спецхран^[160].

Варианты картины В. А. Серова «В. И. Ленин провозглашает Советскую власть» на марках СССР

1954: художник Е. Гундобин (по первому варианту, 1947 — со Сталиным)  (ЦФА [АО «Марка»] № 1749)

1987: художник И. Мартынов (по варианту 1962 года — без Сталина)  (ЦФА [АО «Марка»] № 5869)

Цензура ограничила восхваление Сталина, иногда вплоть до вымарывания его имени и образа из художественных произведений^[161]. Кроме имени Сталина под запрет попали также имена некоторых его соратников. В частности, после ареста Лаврентия Берии в 1954 году каждый подписчик Большой советской энциклопедии получил по почте от редакции рекомендацию вырезать портрет и биографическую статью о враге народа и приклеить вместо неё расширенный вариант статьи «Берингов пролив»^[162][163].

В 1957 году был создан Государственный комитет по радиовещанию и телевидению при Совете Министров СССР. Также был создан новый сектор отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС — по радио и ТВ. Таким образом, в сферу цензуры было включено развивающееся в СССР новое средство распространения информации — телевидение^[164]. В целом с 1957 года цензурные ограничений были ужестолчены в связи с антисоветскими выступлениями 1956 года в Польше и Венгрии^[165]. В этот же период происходила травля Бориса Пастернака, которому в 1958 году была присуждена Нобелевская премия по литературе^[166]. В 1961 году было остановлен выпуск тиража альманаха «Тарусские страницы», уже выпущенные экземпляры были изъяты из продажи и библиотек^[167].

В руководстве КПСС в начале 1960-х годов назрели идеологические противоречия, в том числе и в отношении цензурной политики. По некоторой информации, Никита Хрущёв планировал отменить идеологическую цензуру^[168] и даже дал поручение Леониду Ильичёву подготовить соответствующий документ^[169]. Идеолог Политбюро Михаил Суслов возмущался идеей отмены предварительной цензуры^[170]:

Подумайте только, открываю утром «Известия» и не знаю, что там прочитаю!

Для срыва политики либерализации группа руководителей КПСС во главе с Сусловым, которая считала эту политику вредной и неприемлемой, спровоцировала конфликт. Для этого в декабре 1962 года в московском Манеже была подготовлена выставка художников-авангардистов студии «Новая реальность» и организовано посещение этой выставки Хрущёвым. Будучи неподготовленным к восприятию искусства, разительно отличающегося от канонов социалистического реализма, Хрущёв был возмущён, и это возмущение было поддержано Сусловым. В печати была развёрнута пропагандистская кампания против формализма и абстракционизма, а об отмене цензуры уже и речи быть не могло^[171]. После снятия Хрущёва с поста первого секретаря ЦК КПСС и прихода к власти Леонида Брежнева в 1964 году политика относительной открытости и демократизации была свёрнута^[155].

Важным водоразделом стал арест писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, публиковавших на Западе свои произведения, которые из-за цензурных ограничений они не могли опубликовать в СССР. Судебный процесс над ними и суровый приговор многие в стране и за рубежом сочли политической расправой. Письма в их защиту подписали более 60 членов Союза писателей СССР^[172][173].

Татьяна Горяева писала, что «на излете хрущевской „оттепели“ механизм контроля и подавления окончательно сложился в мощную и безотказную систему, сплавленную из трёх сил — КПСС, КГБ и Главлита, действующих слаженно и в тесном взаимодействии, как своего рода сообщающиеся сосуды, попав в которые выбраться было невозможно»^[174].

Цензура эпохи застоя вновь стала неотъемлемым элементом советской пропагандистской машины, теперь игравшей в большей степени консервативно-охранительные функции. Главной функцией Главлита являлась не защита государственных и военных тайн, а реализация идеологических решений ЦК^[175]. Состоялся приход в цензуру новых кадров, в большинстве с высшим гуманитарным образованием^[176]. Всё это время (1957—1963 и 1966—1986) Главлит возглавлял Павел Романов^[177].

В связи с усилением идеологического контроля Главлит вновь вернули под начало Совета Министров — постановлением от 18 августа 1966 года^[97]. Изменились принципы взаимодействия Главлита с подведомственными организациями: деятели искусства представляли свои произведения в профильные организации — союзы писателей, художников, скульпторов, редакции газет и журналов. Оттуда произведения поступали на согласование в Главлит. Самим цензорам контактировать с авторами строго запрещала ведомственная инструкция. Цензоры превратились в мифические законспирированные фигуры, на которых можно было ссылаться (да и то лишь устно, а не письменно), но которых никто не видел^[133].

Развернулась активная цензурная борьба с аллюзиями, реминисценциями и прочими формами иносказаний. Цензурировалось фактически не то, что было написано, сказано и показано, а то, что могли об этом подумать читатели, слушатели и зрители^[178]. Например, в майском номере журнала «Новый мир» за 1968 год были не были даны разрешения на публикации повести Василя Быкова «Атака с ходу»; статей, посвященные 150-летию со дня рождения Карла Маркса («П. Л. Лавров о Марксе и Интернационале»; «Ирония истории» Л. Фридмана) и «Преступник № 1 Адольф Гитлер и его хозяева» Даниила Мельникова и Людмилы Чёрной. Запрет публикаций был мотивирован возможностью неправильного истолкования этих произведений читателями^[179].

Юрий Буртин писал о цензуре второй половины 1960-х годов^[180]:

Порой рождался некий смешанный вариант, малознакомый мировой цензурной практике, но для нас достаточно обычный: это когда произведению сначала обдирали бока в предварительной цензуре, а стоило ему появиться в печати, как на него (по заранее принятому в «инстанциях» решению) спускали с цепи «партийную критику», издательствам же «не рекомендовали его перепечатывать».

В инструкциях Главлита появился запрет на тему сталинских репрессий. Информация о «местах заключения» была отнесена к области государственной тайны^[181].

В конце 1967 года состоялось открытие «четвёртой программы» телевидения, рассчитанной на интеллигентного зрителя. По словам руководителя программы Леонида Дмитриева, суть эксперимента заключалась в том, чтобы «искать истину и говорить правду». Эксперимент продолжался около года, после чего научные рецензенты из Высшей партийной школы — или, говоря словами Дмитриева, «около ста пятидесяти цензоров», в обязанность которых «входило написание рецензий на каждую передачу без исключения» — дали отрицательный отзыв, охарактеризовав это как идеологически ошибочную и политически вредную попытку создать элитарную программу, недоступную массам^[182]. В целом в этот период на телевидении сократилось до минимума прямое вещание, и почти все передачи проходили тщательный монтаж и предварительную цензуру. В 1970 году Государственный комитет по радиовещанию и телевидению при Совете министров СССР был преобразован в Государственный комитет Совета министров по телевидению и радиовещанию, а 5 июля 1978 года — в Государственный комитет СССР по телевидению и радиовещанию. Последнее преобразование вывело телевидение из подчинения Совету министров и поставило его в прямую зависимость от руководителя страны Леонида Брежнева^[183].

Дальнейшее «закручивание гаек» произошло после ввода войск в Чехословакию и подавления «Пражской весны» в 1968 году^[155]. При обсуждении вопроса о возможности отмены цензуры Михаил Суслов сказал^[184]:

Известно, что между отменой цензуры в Чехословакии и вводом советских танков прошло всего несколько месяцев. Я хочу знать, кто будет вводить танки к нам?

Киновед и историк кино Валерий Фомин писал, что 1968 год в киноискусстве стал «годом погромов». Основой для усиления цензуры стала докладная записка «О современном состоянии советской кинематографии», подготовленная для высшего партийного руководства заведующим отделом культуры ЦК КПСС Василием Шауро в августе 1967 года. Цензоры блокировали выпуск фильмов «История Аси Клячиной» Андрея Кончаловского, «Зеркало» Андрея Тарковского, «Калина красная» Василия Шукшина и многие другие^[185]. Знаменитый телесериал «Семнадцать мгновений весны» вышел на экраны в 1973 году благодаря заступничеству председателя КГБ СССР Юрия Андропова. Михаил Суслов требовал не допускать демонстрации фильма, в котором «не показан подвиг советского народа в войне», на что Андропов ответил, что «весь советский народ не мог служить в аппарате Шелленберга»^[186].

Секретное постановление Секретариата ЦК КПСС от 8 января 1969 года «О повышении ответственности руководителей органов печати, радио, телевидения, кинематографии, учреждений культуры и искусства за идейно-политический уровень публикуемых материалов и репертуара» принципиально пересмотрело роли и иерархию субъектов, несущих основную ответственность за такие недостатки, как — «выпуск в свет идейно ошибочных произведений, плохая работа с авторами, проявление уступчивости и политической беспринципности в решении вопросов о публикации идейно порочных материалов». Теперь руководители органов печати, издательств, телевидения, учреждений культуры и искусства лично отвечали «за идейно-политическое содержание материалов, предназначенных для печати, демонстрации и публичного исполнения». Историк Елена Раскатова писала, что такой перевод ответственности за идеологическое содержание материалов превращало «всю культурную среду в один большой ГЛАВЛИТ»^[178]. В работе со средствами массовой информации цензурная практика выглядела следующим образом. Вначале редактор представлял в Главлит вёрстку подготовленного им к печати материала в двух экземплярах. Работник Главлита изучал материал на предмет поиска информации, подпадающей под обширный «Перечень сведений, запрещённых к опубликованию в открытой печати». Запреты делились на две части: безусловные и условные. Безусловные запрещались автоматически, а по условным следовало получить предварительное разрешение соответствующего министерства. Замечания оформлялись цензором на специальном бланке «Вмешательство», где указывались издающая организация, точный текст, потребовавшиеся вмешательства, их характер и обоснование^[187].

В конце 1960-х годов во время обострения отношений с Китаем из-за острова Даманский Главлит получил инструкции о дополнительных цензурных ограничениях: были запрещены все публикации, касающиеся дальневосточных экономических показателей: от выпуска текстиля до уловов рыбы. Редакторы местных газет жаловались, что им стало нечем заполнять газетные полосы. Распоряжение было отменено после улучшения обстановки на советско-китайской границе^[65].

Массовым культурным явлением этого периода была неподцензурная авторская песня, распространявшаяся устно и в магнитофонных записях. Наиболее известным представителем этого жанра был поэт и актёр Владимир Высоцкий. 17 апреля 1973 года Высоцкий писал кандидату в члены Политбюро ЦК КПСС, секретарю ЦК КПСС Демичеву^[188]:

Вы, вероятно, знаете, что в стране проще отыскать магнитофон, на котором звучат мои песни, чем тот, на котором их нет. 9 лет я прошу об одном: дать мне возможность живого общения со зрителем, отобрать песни для концерта, согласовать программу.

15 сентября 1974 года была разогнана так называемая «Бульдозерная выставка» московских художников-авангардистов. Причиной разгона было расхождение с официально поддерживаемым стилем социалистического реализма. После этого скандала государство пошло на компромисс и разрешило автором повторно выставить работы две недели спустя в Измайлове. Бульдозерный разгром также стал причиной создания выставочного центра в Москве, где в течение 1970-х был проведен целый ряд показов неофициального искусства^[189].

Цензура стремилась контролировать также музыкальный репертуар. Сформировавшийся на Западе поп-музыка была очень привлекательна для массовой советской аудитории, особенно для молодёжи. Основной доступ к такой музыке осуществлялся через иностранное радиовещание. Политика СССР отличалась тотальным цензурным запретом англоязычной поп и рок-музыки и относительной лояльностью к популярной музыке Франции и Италии. В качестве альтернативы в СССР во второй половине 1960-х годов в СССР были созданы так называемые «филармонические вокально-инструментальные ансамбли» (ВИА), работавшие за твёрдую ставку «под крышей» концертных организаций. Их репертуар строго контролировался. При этом средний возраст члена Союза композиторов, музыку которых исполняли эти коллективы, составлял 60 лет^[190].

Иногда жёсткая цензура давала слабину и пропускала «неформатные» музыкальные направления и их исполнителей. В частности, такая временная «свобода творчества» началась в преддверии Летних Олимпийских игр 1980 года, когда многочисленным зарубежным гостям надо было показать прогрессивность и некоторую свободу советского строя. Тогда же был проведён в СССР один из первых официальных рок-фестивалей «Весенние ритмы. Тбилиси-80». На этой волне в репертуарах многих ВИА и композиторов начали появляться композиции в стиле диско, поп-рока и электронной музыки. Также в начале 1980-х годов, в связи с падением популярности классических вокально-инструментальных ансамблей с привычным эстрадным исполнением, начинают появляться музыкальные группы с рок-исполнением. В это же время появляются и первые дискотеки в СССР. С распространением молодёжных дискотек возникла проблема контроля за исполнявшейся там зарубежной музыкой, которая распространялась на магнитофонных лентах. Меры против зарубежной и самодеятельной советской рок-музыки усилились после июньского пленума 1983 года^[191]. Контролем за репертуаром дискотек занимались комсомольские органы. Например, 10 января 1985 года Николаевский обком ЛКСМ Украины направил секретарям местных организаций «Примерный перечень зарубежных музыкальных групп и исполнителей, в репертуаре которых содержатся идейно вредные произведения» для контроля за деятельностью дискотек^[192].

В 1983 году Министерство культуры СССР приняло инструкцию, согласно которой все профессиональные и любительские музыканты обязаны были 80 % концертного репертуара составлять только из песен, написанных членами Союза композиторов СССР. Согласно Постановлению ЦК КПСС от 19 июня 1984 года «О мерах по упорядочению деятельности вокально-инструментальных ансамблей, повышению идейно-художественного уровня их репертуара» Министерство культуры СССР издало одноимённый приказ № 361 от 12 июля 1984 года. Этим приказом были запрещены практически все существующие советские рок-группы, а музыканты остались без средств к существованию. На весь СССР осталось 27 ВИА типа «Веселые ребята», «Сябры» и «Песняры». Как утверждал исследователь Антон Захарченко, «музыкальные запреты и ограничения в СССР в области поп-музыки в годы холодной войны не только не позволили осуществить культурную экспансию, но и привели к деградации музыкальных вкусов населения»^[190]. Музыканты, пытавшиеся создать именно рок-группы, подвергались преследованиям. Например, Юрию Шевчуку в 1983 году в Уфимском отделении КГБ предлагали дать подписку о том, что он «никогда не будет больше исполнять, записывать и сочинять своих песен»^[193][194].

Были гонения и на композиторов, занимавшихся экспериментальными музыкальными направлениями. Их «чёрные списки» озвучивались на съездах композиторов, например, как широко известная «семёрка» Хренникова. Гласные и негласные запреты на исполнение произведений, выбивавшихся из общей колеи, закрывали путь к публике для значительного числа авторов. Часть советских композиторов пребывала в состоянии «внутренней эмиграции» (например, Алемдар Караманов, София Губайдулина, Арво Пярт, Артём Тертерян), многие покинули страну и получили признание за рубежом^[195].

В отношении участия СССР в войне в Афганистане изначально на заседании Политбюро ЦК КПСС от 27 декабря 1979 года был выработан и одобрен специальный документ «О пропагандистском обеспечении нашей акции в отношении Афганистана». Среди прочего были предусмотрены цензурные запреты на публикацию информации об участии советских войск в боевых действиях. Любое упоминание этой тематики требовало согласования с военной цензурой. Основные требования документа до непосредственных исполнителей — редакторов, журналистов — доводились устно, на закрытых совещаниях. Запреты были незначительно ослаблены в 1985 году. Согласно перечню разрешённых для публикации сведений, разработанному в 1985 году министерствами обороны и иностранных дел СССР, центральные СМИ могли сообщать «отдельные единичные факты (не более одного в месяц) ранений или гибели советских военнослужащих при исполнении воинского долга, отражении нападения мятежников, выполнения заданий, связанных с оказанием интернациональной помощи афганскому народу». Этот же документ запрещал публикацию в открытых изданиях информации об участии в боевых действиях советских подразделений от роты и выше, об опыте боевых действий, а также проведение прямых телерепортажей с поля боя^[196].

В 1980 году цензуре подверглась первая серия фильма «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона». В книге, по которой поставлен фильм, Шерлок Холмс дедуктивным методом пришёл к выводу, что таким разочарованным доктор Ватсон вернулся с войны в Афганистане. Советские идеологи не могли допустить ассоциаций с недавним вводом советских войск в Афганистан. Поэтому в отцензурированном варианте Ватсон вернулся из «какой-то восточной страны»^[197]. Относительно массовый культурный слой так называемой «афганской песни» — творчество людей, связанных с участием в событиях афганской войны 1979—1989 годов, — также находился под запретом до 1987 года^[198]. В целом тема войны в Афганистане находилась под особо пристальным вниманием как военной, так и гражданской цензуры. По мнению Координационного Совета обществ родителей и семей воинов, погибших в Афганистане, именно цензурные ограничения «сделали невозможным критику лживой пропаганды, разоблачение беззакония и насилия военных властей»^[199].

После двух интервью академика Андрея Сахарова иностранным СМИ относительно войны в Афганистане, где он критиковал политику правительства, он был лишён всех государственных наград, включая звание Героя Социалистического Труда и 22 января 1980 года без суда выслан в город Горький, где был помещён под домашний арест^[200][201].

В 1940-е годы, в связи с началом работы зарубежных радиостанций, вещающих на русском языке и языках народов СССР (Радио Свобода, Голос Америки, Немецкая волна, Русская служба Би-би-си и других), неподвластных ограничениям советской цензуры, а также появлением у населения большого числа коротковолновых радиоприемников, в СССР стало применяться массовое глушение этих радиостанций с помощью мощного радиоэлектронного оборудования («глушилок»). Советская сеть радиоглушения была самой мощной в мире^[202].

«Сведения по вопросам радиозащиты от враждебной пропаганды и использования соответствующих радиотехнических средств» относились к государственной тайне. Накануне открытия Олимпийских игр в Москве в 1980 году в журнале «Олимпийская панорама» цензор обнаружил панорамный снимок с почти незаметной вышкой «глушилки» в районе Филей. И хотя фото было сделано с общедоступной смотровой площадки Ленинских гор, откуда иностранцы фотографировали эту панораму каждый день, цензор разрешил выпуск только после удаления вышки из иллюстрации^[203].

Подавление инакомыслия и цензурный пресс на культуре стали причиной разделения её на официальную, подцензурную и неофициальную, создававшуюся и распространявшуюся в обход ограничений^[204]. В период 1960-х—1980-х годов в СССР получила распространение неподцензурная литература, публикуемая авторами подпольно — так называемый самиздат. Произведения распространялись в рукописном варианте и в виде машинописных копий^[205]. Владимир Буковский в автобиографическом романе «И возвращается ветер…» дал следующее определение «самиздату»: «Самиздат: сам сочиняю, сам редактирую, сам цензурирую, сам издаю, сам распространяю, сам и отсиживаю за него»^[206]. В конце 1978 года в самиздате появился литературный альманах «Метрополь» с указанием имён авторов и составителей, среди которых были такие известные писатели, как Василий Аксёнов, Андрей Битов, Виктор Ерофеев, Фазиль Искандер, Евгений Попов, Белла Ахмадулина, Владимир Высоцкий, Семён Липкин, Андрей Вознесенский. По словам Людмилы Алексеевой, это был первый столь массовый случай «явочного осуществления писателями-профессионалами свободы творчества в обход цензуры». Авторы и составители подвергались преследованиям, в частности, Ерофеева и Попова исключили из Союза писателей^[207].

В период перестройки, начавшийся с 1986 года и закончившийся распадом СССР в 1991 году, цензура постепенно ослаблялась, сойдя к 1991 году почти на нет.

Ослабление цензуры выразилось в декларировании руководством СССР с 25 февраля 1986 года политики «гласности». В докладе XXVII съезду КПСС М. С. Горбачёв сказал^[208]:

Принципиальным для нас является вопрос о расширении гласности. Это вопрос политический. Без гласности нет и не может быть демократизма, политического творчества масс, их участия в управлении.

Сам факт существования цензуры был публично признан в интервью Михаила Горбачёва французской газете «Юманите», которое появилось в советской печати 8 февраля 1986 года. Важным аспектом было указание на задачи цензурных ограничений: охрана государственной и военной тайн, запрет на пропаганду войны, жестокости и насилия, охрана неприкосновенности личности. Идеологические мотивы («антисоветская пропаганда» и т. п.) всё же не были названы^[209]. 4 сентября 1986 года Главлит СССР издал приказ № 29с, в котором цензорам было дано указание сосредоточить внимание на вопросах, связанных с охраной государственных и военных тайн в печати, и информировать партийные органы только о существенных нарушениях в идеологической сфере. Одним из первых проявлений новой тенденции стала публикация в 1986 году в апрельском номере журнала «Огонёк» стихов Николая Гумилёва^[210].

Постановлением ЦК КПСС от 25 сентября 1986 года было принято решение прекратить глушение передач одних зарубежных радиостанций («Голос Америки», «Би-Би-Си») и усилить глушение других («Свобода», «Немецкая волна»). 23 мая 1987 года в Советском Союзе окончательно прекратили глушить радиопрограммы «Голоса Америки» и некоторых других западных радиостанций. Полностью глушение зарубежных радиостанций в СССР было прекращено с 30 ноября 1988 года^[211][212].

В 1987 году был переиздан «Перечень сведений, запрещенных к открытому опубликованию». Главное внимание было сосредоточено на охране в печати государственных тайн. Ответственность за публикацию сведений политического характера, экономической и другой информации, не имеющей отношения к государственной тайне возлагалась на руководителей СМИ. Сократились ограничения по зарубежной литературе, началось постепенное рассекречивания архивных документов^[213]. В 1987 году приступила к работе Межведомственная комиссия, возглавляемая Главлитом СССР, которая начала пересмотр изданий с целью передачи их из отделов специального хранения в «открытые» фонды. В это время в спецхранах крупных библиотек хранилось до полумиллиона изданий^[78]. А фонд отдела специального хранения Государственной библиотеки им. В. И. Ленина насчитывал около 27000 советских и 250000 иностранных книг, 572000 номеров иностранных журналов, около 8500 годовых комплектов иностранных газет^[77]. В спецхране ЦГАЛИ к началу 1985 года хранилось 1,5 % от общего количества архивных материалов — около 150 тыс. единиц хранения^[160].

1988 год стал прорывом в части публикации множества ранее запрещённых авторов. В частности, были напечатаны романы «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына, «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана и другие. С 1986 по 1990 годы было напечатано такое количество ранее запретной литературы, что Юрий Лотман назвал это время «культурным взрывом»^[214].

12 июня 1990 года Верховным Советом СССР был принят Закон СССР «О печати и других средствах массовой информации», в котором было прямо указано, что «Цензура массовой информации не допускается»^[215]. В Постановлении Верховного Совета о введении закона в действие содержалось поручение Совету Министров СССР «подготовить и внести в Верховный Совет СССР проекты законов, регулирующих вопросы охраны государственных и иных тайн, деятельности отдельных средств массовой информации, включая телевидение и радио»^[216].

9 июля 1990 года вышел приказ Главлита № 100 «О ликвидации спецхрана», в котором предписывалось передать все книги в общие фонды^[217]. В связи с принятием нового закона о печати предварительная цензура стала услугой, оказываемой Главлитом на добровольной и возмездной основе^[218]. Как утверждал российский журналист и издатель Андрей Мальгин, газеты и журналы без предварительной цензуры стали выходить с 1 августа 1990 года^[219][220].

Первая половина 1991 года прошла в попытках Главлита, переименованного в «Главное управление по охране государственных тайн в печати и других средствах массовой информации» (ГУОТ) при Совете министров СССР и тем же руководителем Владимиром Болдыревым, сохранить своё влияние и власть. Несмотря на сокращение штатов, ГУОТ подготовил тексты указов Верховного Совета СССР «О неотложных мерах по охране общественной нравственности и пресечению пропаганды насилия, жестокости и порнографии» и «О защите чести и достоинства Президента СССР», по которым осуществлялось уголовное преследование десятков людей. В письмах Горбачеву и другим руководителям Болдырев обвинял СМИ в пропаганде дестабилизации, разжигании ненависти, дискредитации и клевете на органы власти, пропаганде насилия и порнографии и предлагал принять меры во всесоюзном масштабе. Однако после провала августовского путча цензурный орган был в очередной раз преобразован в «Агентство по защите государственных секретов в средствах массовой информации» при Министерстве информации и печати СССР. Оно просуществовало три месяца и было ликвидировано на основании постановления Совета Министров РСФСР от 15 октября 1991 года и приказа Министерства информации и печати СССР от 24 октября 1991 года^[221]. 25 декабря 1991 года ликвидационная комиссия Агентства завершила работу^[222].

В этот же день прекратил своё существование и Советский Союз. В государстве-продолжателе СССР — Российской Федерации 27 декабря 1991 года был принят Закон РФ «О средствах массовой информации», прямо запретивший цензуру^[223][224].

• Цензура и текст. После 1917  (рус.). Открытый текст. — Коллекция документов, библиография. Дата обращения: 6 апреля 2009.
• История политической цензуры в СССР  (рус.). База данных документов. Фонд Александра Яковлева. Дата обращения: 6 апреля 2009. Архивировано 5 октября 2022 года.
• О репрессиях в отношении творческой интеллигенции  (рус.). Комиссия по реабилитации жертв политических репрессий. Администрация президента России. Дата обращения: 28 января 2010. Архивировано из оригинала 27 декабря 2005 года.