Котик Летаев

«Ко́тик Лета́ев»  — третий роман^{[ком. 1]} Андрея Белого, который создавался с 1915 по 1918 год, в период увлечения автора антропософией. Печатался в альманахе «Скифы» в 1917 и 1918 гг.^[1] Отдельное издание появилось в 1922 году. Повествует о зарождении и формировании сознания у главного героя (мальчика Коли по прозвищу Котик), начиная с первых неоформленных ощущений ребёнка во чреве матери через его рождение и до достижения им 6-летнего возраста.

Книга задумывалась как антропософский (эсхатологическо-философский) трактат, но по мере написания превратилась в экспериментальное (авангардистское) художественное произведение с ярко выраженным мемуарно-автобиографическим началом. Роман состоит из пяти глав и иллюстрирует авторскую концепцию о том, что действительность открывается ребёнку не сразу после рождения, а «строится» в его сознании постепенно^[2].

«Котик Летаев» сразу же привлёк внимание читателей и критиков беспрецедентной оригинальностью, сложной структурой и необычностью темы. Отклики разнились от наивысших восторгов до полного неприятия.

Повествование от первого лица представляет собой ретроспективный взгляд 35-летнего Николая Летаева на первые годы своей жизни, которую он осмысляет как движение от «младенческих ущелий» к нынешней «крутизне» самосознания и далее — к грядущему «нисхождению».

Первые проблески сознания героя, отягощённые его болезнью, описываются как хаотичный и безо́бразный поток ощущений, в котором ещё нет разделения на «Я» и мир. Из этого одушевлённого хаоса постепенно проступают первые мифологические образы, такие как дышащая огнём старуха-преследовательница. Кульминацией становится момент кристаллизации самосознания, пережитый как бегство в «храм тела» и обретение собственного «Я», которое является подобно голосу иерея. Внешний мир начинает структурироваться вокруг квартиры, населённой пугающими фигурами: бабушкой с грозным обликом, быкоголовым доктором-минотавром и львом, являющимся из желтеющих песков пустыни, проступающей сквозь стены.

По мере взросления героя мифологическое восприятие постепенно сменяется более структурированной картиной действительности, хотя метафорическое мышление ещё долго доминирует. Квартира остаётся центром его вселенной, где отец-математик ассоциируется с огненным Гефестом, а звук капающей воды — с дурной бесконечностью. Замкнутый мир Коли, где важнейшую роль играют няни и гувернантки, расширяется через сказки и музыку; постепенно он осваивает первые абстрактные понятия и христианские образы. Летняя поездка в деревню Касьяново открывает ему безбрежность природы, и после неё московская квартира кажется тесной.

Завершающий этап отмечен растущим интересом к духовной сфере, на которую ему указывает бабушка. Герой переживает опыт отделения сознания от тела, ощущает присутствие незримых наставников и нерождённой возлюбленной. Он осознаёт себя носящим «духовную ризу» и пребывает в молчаливом ожидании грядущего преображения. Весь его путь — от комнаты до масштабов всей истории мира — осмысливается как цепь расширений, ведущих к текущему мигу самопознания. Книга завершается ожиданием второго рождения через распятие собственного «я», прорыв сквозь лёд слов и понятий к вспышке Слова, символизирующей смерть во Христе и воскресение в Духе.

Как и «Петербург», «Котик Летаев» написан ритмизированной прозой. По выражению автора, роман можно читать двумя способами: обычным, каким читают прозу, либо проговаривая про себя, как рифму. Однако сам Белый замечал, что писалось произведение не только для чтения глазами, «но и для читателя, внутренне произносящего мой текст», и воспринимающего очень важную для постижения смысла звуковую её тональность^[3].

Специфика автобиографического жанра «Котика Летаева», по мнению литературоведа Н. Г. Шарапенковой состоит в том, что в центре повествования находится не процесс становления характера героя и его контакта с миром, а «сложный внутренний мир» пробуждающегося сознания ребёнка, которое соприкасается с непознанным и незнакомым ему миром^[4][5].

По выражению Е. Замятина, «поражает в первую очередь художественный опыт романа, где одним из способов отражения реальности взята детская психика, период первых проблесков сознания в ребёнке, когда из мира призрачных воспоминаний о своём существовании до рождения, из мира четырёх измерений — ребёнок переходит к твёрдому, больно ранящему его, трёхмерному миру»^[6].

Как и в предыдущем романе, в «Котике Летаеве» поднимаются христианские и апокалиптические мотивы, в особенности при посещении главного героя с родителями церкви, воспринимающейся как пространство, где обитает Древнее солнце^[7]. Литературовед Николай Утехин в 1990 году утверждал, что Белый в художественной форме воплотил учение русского космизма^[8].

А. Белый изначально (уже на стадии написания) определял своё произведение как повесть. Однако по мнению критика Николая Утёхина, «Котика Летаева» лишь условно можно назвать повестью, «она настолько оригинальна, как, впрочем, и почти все произведения писателя, что не подходит ни под одну жанровую форму»^[9].

Среди исследователей нет однозначного мнения по поводу жанровой принадлежности романа. Н. Г. Шарапенкова считает его бредовым воспоминанием о ранних годах детства^[4], тогда как В. Шкловский определял его как философский трактат, намеренно вплетённый в биографию^[10]. Похожей точки зрения придерживался Утёхин, писавший, что для того, чтобы «глубинное» стало доступно читателю, Белому необходимо было облечь его в реальные, историко-конкретные формы, в которых оно и проявляет себя в действительной жизни^[11].

Сам автор к своему роману (тогда ещё считающемуся повестью) выбрал эпиграф из «Войны и мира» Л. Толстого, а именно ту сцену, где Толстым в полном виде демонстрируется приём остранения:

— Знаешь, я думаю, — сказала Наташа шепотом… — что когда вспоминаешь, вспоминаешь, вспоминаешь, до того довспоминаешься, что помнишь то, что было ещё прежде, чем я была на свете…

— Л. Толстой. «Война и мир». Том II.

У Белого приём остранения тоже прослеживается во всей структуре произведения, особенно в подглавах «Лабиринт чёрных комнат», «Лев», «Вечность в чехлах», «Образованье действительности» и т.д^[12].

Один из приёмов произведения — сквозная мифологизация бытовых реалий: так, доктора Артёма Досифеевича Доринова главный герой воспринимает как «быкообразного» «брухатого» минотавра, папу — как «огненного дракона», вылетающего в университет (отец автора преподавал в университете математику), дежурство у детской комнаты — как шествие пёсьеголовых мужчин с жезлами^[4].

По мере того, как новорождённый человек пытается наблюдать за постепенно формирующимся в его сознании миром, визуальная реальность составляет некий второй план, а на первый план выступает подсознательное восприятие. Соответственно, в романе широко используется приём звукоподражания. Именно через сочетания тех или иных звуков в сознание главного героя проникают фигуры новых людей: тётя Дотя «слагается» в углу на обоях, «погромыхивая»; во время болезни главного героя гомон взрослых слышится ему в виде куриного крика.

Изначально роман был задуман Белым как философское сочинение, не имеющее автобиографических мотивов. Идея создать сложноструктурную повесть, опирающуюся в основном на воспоминания и ощущения из глубокого детства появилась у писателя в начале 1914 года, когда он жил в Царском Селе.

С марта 1914 по август 1916 годы Белый со своей женой Асей участвовал в постройке антропософского храма — Гётеанума в Швейцарии; в свободное от вытачивания архитравов и колонн время он писал «Котика Летаева». В августе 1916 года Белый был призван на военную службу, но по возвращении в Россию получил отсрочку от армии.

Создавая свою «повесть», Белый внутренне опирался на широкую традицию мировой философии, в частности идеализм Гегеля, Риккерта, Риля, Шеллинга с одной стороны, и эсхатологический мистицизм Соловьёва, Булгакова, Бердяева, Мережковского^{[ком. 2]}, с другой. Белый увлекался древнерусской литературой и богословием, был знаком с Глубинной книгой, интересовался богословскими сочинениями^[13]. В основном же автор, по собственным словам, опирался на ранее сложившиеся у него представления о связи личности с бытием — историей, природой, вселенной^[14].

В начале работы над книгой Белый увлекался теософией Елены Блаватской и антропософским учением Рудольфа Штейнера, но позже, по признанию самого писателя, разочаровался в них. В 1920-е годы, живя в Германии, Белый открыто называл учение Штейнера «пустым»^[15].

По мере написания роман постепенно превращался во что-то более личное и глубокое. Как замечает Утёхин, безусловно, воссоздание процесса формирования сознания героя через призму «самосознания 35-летнего» не могло быть вполне адекватным реальным ощущением и представлениями только что вступающего в жизнь человека. «Писатель, конечно, реконструировал некоторые из них, забытые, опираясь на свой опыт уже взрослого человека. Но тем не менее первые впечатления ребёнка от открывающегося перед ним миром переданы А. Белым настолько живо и убедительно, что читатель ни на минуту не усомнится в их достоверности»^[16].

• Е. Замятин, прочитав роман, написал, что никогда не видел ничего подобного. По его мнению, только математик (кем и был по образованию Белый) мог бы создать произведение со столь сложной структурой^[6].
• С. Есенин назвал повесть «гениальнейшим произведением нашего времени», заметив, что А. Белый сумел выявить в слове неожиданные и тончайшие оттенки его значения, «зачерпнуть словами то самое, о чём мы мыслим только тенями мыслей… ясно вырисовывал скрытые от нас возможности отделяться душой от тела, как от чешуи»^[17].
• Б. Пастернак, положительно отозвавшийся о предыдущем романе Белого, «Петербурге», резко негативно оценил роман «Котик Летаев», отозвавшись о творчестве автора как о «силе, распалившейся вхолостую».
• М. С. Шагинян высоко оценила биографическую и антропологическую сторону произведения: «через маленькое, едва возникшее детское „я“, с быстротой падучей звезды пролетающее все этапы развития общечеловеческого „я“… показывает и отражает и отражает она (повесть) не менее точно и тонко историю человеческого „антропоса“ (уже вне эпохи вообще)».
• Д. Святополк-Мирский назвал роман «самым оригинальным и ни на что не похожим произведением Белого»^[11].

По изначальному плану «Котик Летаев» должен был стать первой частью огромной автобиографической эпопеи «Моя жизнь» (другие названия — «Я» и просто «Эпопея»), которая должна была состоять из десяти томов и охватывать, помимо более ранних событий, Первую мировую войну и революцию 1917 года. Вместе с ранее изданными романами «Серебряный голубь» и «Петербург» эта эпопея должна была, по мысли Белого, составить трилогию «Восток или Запад».

По хронологии автобиографической эпопеи за «Котиком Летаевым» должен был последовать (ненаписанный) роман «Преступление Николая Летаева», где описывается взросление того же героя — Николая Летаева. Примыкает к эпопее и повесть «Записки чудака», в которой Летаев — уже известный писатель, пишущий под псевдонимом Леонид Ледяной. Идея эпопеи — описание внешних, бытовых обстоятельств демонстрации личности и анализ её внутренней жизни через описание важных этапов духовной биографии Летаева (или самого Белого). В последних томах эпопеи должно было описываться развитие Летаева в эпохи Первой мировой войны и Октябрьской революции. «Моя жизнь», кроме того, должна была стать последней частью трилогии «Восток или Запад», в которую также входят романы «Серебряный голубь» и «Петербург»^[18]. Изначально Белый планировал закончить трилогию романом «Невидимый град».

Впоследствии Белый оставил работу над «Моей жизнью». Написанные части переиздавались без указания на принадлежность к какому-либо циклу, а роман «Преступление Николая Летаева» был отдельно издан под названием «Крещёный китаец», причём в полном смысле закончен не был^[19]. Впоследствии развитие личности на фоне Первой мировой войны и революции Белый опишет в романе «Москва», а свою духовную автобиографию изложит в книгах «На рубеже двух столетий», «Начало века» и «Между двух революций»^[20].

После выхода произведения Б. Л. Пастернак, Е. И. Замятин, С. А. Есенин признавали, что роман значительно либо частично повлиял на их творчество^{[6][17][11][2]}.

Идея о возникновении мира исключительно внутри человеческого сознания (и его непосредственного отсутствия вне органов восприятия) предвосхитила понятие метафизического солипсизма^[4].

Мистический геометризм, приём, который Белым использовался ещё в «Петербурге», во многом предвосхитил учение о четырёх измерениях. Валерий Брюсов в 1924 году написал, возможно под влиянием романа Белого стихотворение «Мир N измерений»^[21].

• Белый, Андрей. Котик Летаев / изд. подгот. Л. К. Долгополов. — Москва: Вагриус, 2000. — 194 с.
• Николай Утёхин. Предвозвестник будущего // А. Белый. Серебряный голубь: Повести, роман / Автор вступ. статьи Н. П. Утёхин. — Москва: Современник, 1990. — 30 с.