Легенда о Петре I — Антихристе

Леге́нда о Петре́ I — Анти́христе — одна из народных легенд, сформировавшихся в начале XVIII века. Согласно ей, царь, а затем император Российской империи Пётр I (1672—1725) является Антихристом, предсказанным в Откровении Иоанна Богослова. Наибольшее распространение она получила среди старообрядцев в контексте их эсхатологических взглядов. В 1700 году Антихристом («восьмым царём Апокалипсиса») Петра называл московский проповедник Григорий Талицкий, который, скорее всего, старообрядцем не был. Наиболее решительно высказывали данную идею старообрядцы-беспоповцы. После принятия Петром и его преемниками ряда законов, смягчивших положение старообрядцев, учение о Петре как Антихристе стало менее радикальным в некоторых общинах.

В конце XVIII века учение возродил основатель бегунского согласия Евфимий. В трудах Евфимия и его последователей была разработана теория «расчленённого антихриста», образованного рядом российских императоров. Фактически теория сводилась к доказательству антихристовой сущности правящего императора через соотнесение его с Петром, обосновывая тем самым неповиновение существующей власти. Авторы-бегуны, даже критикуя императоров, формально признавали принцип почитания царской власти, ссылаясь на святоотеческие и апостольские наставления. Однако они утверждали, что, поскольку все правители, начиная с Петра, являются антихристами, обязанность повиновения снимается. Неблагочестие Петра I подчёркивалось постоянно: он изображался как отступник, родившийся от «беззаконного брака» и лишённый царского благочестия. В большинстве сочинений антихристовая сущность Петра выводилась из его деяний, или она объяснялась через сюжет о подмене: настоящий Пётр пропал в «Стекольном царстве» во время Великого посольства, а вместо него в Россию явился «жидовин от колена Данова», ставший родоначальником династии антихристов. Ключевым элементом теории был перенос антихристовой сущности с Петра на всех последующих правителей через концепцию единого «духа». Утверждалось, что «дух Петров есть дух всех российских государей», который действует и действовать будет до скончания века. Таким образом, каждый император рассматривался как исполнитель законов и продолжатель дел первого антихриста, что оправдывало непокорение властям и придавало эсхатологическое обоснование борьбе против существующего строя.

Связь «антихристовой» легенды с «подменной», в которой царя считали подменённым в ходе его путешествий по Европе, в современной историографии оценивают различно. Некоторые исследователи рассматривают вариант, в котором похищенного царя подменили на антихриста, как ответвление основного сюжета. Различные версии легенды зафиксировали С. М. Соловьёв, В. О. Ключевский, П. И. Мельников и другие. В художественной литературе наиболее впечатляющим образом тема была раскрыта в романе «Антихрист. Пётр и Алексей» Д. С. Мережковского.

В конце XVI века возникли первые связанные с образом «доброго царя» легенды о «возвращающихся избавителях»^[1]. Данное явление было тесно связано с движениями народного протеста и самозванчеством^[2]. В конце XVII века активность легенд о царях-избавителях снизилась, что частично объяснялось частой сменой молодых правителей на троне^[3]. Раскол Русской церкви изменил настроение в обществе. В 1672 году патриарх Иоасаф II в своём окружном послании писал против тех, кто проповедовал рождение Антихриста в Москве, а в следующем году прекратилось моление за государя на Соловках^[4]. После смерти в 1676 году царя Алексея Михайловича престол последовательно занимали Фёдор Алексеевич, затем Пётр и Иван V при регентстве Софьи, и лишь с 1696 года Пётр стал единодержавным правителем^[3].

Образ Петра в фольклоре крайне противоречив. С одной стороны, его представляли великим полководцем, лишённым сословных предрассудков, а с другой — объявляли подменённым, осуждали расправу над царевичем Алексеем и царицей Евдокией, а также объявляли антихристом. Преображенский приказ активно боролся с распространением подобных слухов, песен и лубочных картин на данную тематику. Историография часто либо полностью осуждает народное непонимание реформ Петра, либо идеализирует его личность, объясняя противоречия в фольклоре историческими противоречиями народного сознания^[5]. Подозрительное отношение к деятельности юного Петра сформировалось после его возвращения в Россию из Великого посольства за неделю до наступления 1699 года (отмечаемого тогда 1 сентября), одной из предполагаемых дат пришествия Антихриста^[6]. Стрельцы безуспешно пытались помешать его прибытию в Москву, где царь первым делом направился в Немецкую слободу. По мнению старообрядцев, совершить поклонение чудодейственным иконам и гробам ему не позволил Господь^[7]. Указы 1702 и 1716 годов, облегчившие положение старообрядцев, не поколебали их убеждения. Как отмечает П. С. Смирнов, причина тому была в реформаторской деятельности императора, которую осуждали не только старообрядцы. Возбуждала негодование и частная жизнь царя. Женитьба на Евдокии Лопухиной не образумила его, а второй брак — на «немке» — поразил всех тем, что после крещения Екатерина, крёстным которой стал Алексей Петрович, стала духовной внучкой своему мужу^[8]. В подмётных письмах высказывали опасения, русский ли царь^[9]. По мнению русского историка Е. В. Шмурло, такое отношение со стороны народа было обусловлено непониманием деятельности царя^[10][5].

По мнению В. О. Ключевского, преобразовательная деятельность Петра I вызывала в народе тягостное недоумение, поскольку её происхождение и цели оставались непонятными. В результате реформа воспринималась прежде всего через две самые тяжёлые стороны: крайнюю степень напряжения принудительного труда на государство и ломку вековых обычаев, уклада жизни и верований. Это вызвало несочувственное и подозрительное отношение. Народное сознание, сформированное событиями XVII века с его самозванцами и законными, но чуждыми традиции правителями, выработало два основных объяснения происходившего. Возникли две легенды: о Петре как самозванце и о Петре как Антихристе. Эти представления стали формой народного творчества и выражением сопротивления. Важным фактором стало изменение образа царя. Если ранее монарх представлялся далёким и непричастным к непопулярным мерам, которые приписывались боярам и приказным, то Пётр I — сам, своим соответствующим поведением — спустился с «заоблачной высоты», стал непосредственно видим и доступен, утратив ореол неземного величия. Непосредственное соприкосновение с реальной фигурой царя-реформатора способствовало формированию негативных легенд о нём^[11]. Советский историк Н. Н. Покровский назвал старообрядческую версию учения о Петре-Антихристе «формой острого социального протеста»^[12]. Впрочем, как отмечает С. И. Реснянский, отношение к Петру среди старообрядцев не было однозначно негативным. Подтверждением тому историк считает зафиксированную в 1909 году песню донских казаков, в которой Петра называют православным «белым царём», и участие казаков в подавлении Астраханского бунта^[13].

Таким образом, к концу XVII — началу XVIII века сложились две основные легенды о Петре: о подменённом царе и о Петре-антихристе. Их почвой стало разочарование различных социальных групп — крепостных, посадских людей и стрельцов, ожидавших от царя освобождения от гнёта. Вместо этого политика Петра привела к увеличению повинностей, рекрутским наборам и ужесточению режима. Жестокое подавление стрелецкого восстания 1698 года и деятельность Преображенского приказа под руководством Ф. Ю. Ромодановского продемонстрировали готовность Петра беспощадно карать любое недовольство^[5]. Уже при жизни Петра I сравнивали с Иваном Грозным, как за масштабные внутри- и внешнеполитические свершения, так и в бытовом смысле^[14]. В то же время хорошо известна была набожность монарха XVI столетия, его понимание сакрального характера своей власти^[15]. Иван обращён в традицию и в прошлое, тогда как идеал Петра — это новизна и будущее, его цель — построение эмансипированного от религии и церкви государственного порядка^[16]. Российский историк Елена Дутчак обращает внимание, что отношение к Петру I как к Антихристу было связано с неоформленностью новой концепции светской власти, соотношения в ней земного и небесного начал. Если преступления Ивана Грозного во имя сакрального царства были прощены народом, то «мучительство Петра во имя государства — никогда»^[17][18]. Русский историк С. П. Мельгунов полагал, что в народном сознании никакая аргументация не могла оправдать крайних жестокостей Петра^[19].

Сведения о личных религиозных убеждениях Петра I довольно скудны. Известно, что он принципиально отвергал и активно преследовал любые формы проявления мистического, вроде феномена «плачущей иконы». Сохранились сведения о том, что однажды он приказал доставить во дворец священника с замироточившей иконой и, когда чудо не произошло в его присутствии, велел наказать священника кнутом, лишить сана и сослать в крепость. За распространение слухов о видениях и чудесах также полагалось суровое наказание^[20]. Огромное эпистолярное наследие первого российского императора почти не содержит размышлений на религиозные темы. В его личной библиотеке, насчитывавшей более 1700 томов, имелось относительно небольшое количество богословских сочинений, большинство из которых досталось ему по наследству, а не было приобретено лично. В таких книгах отсутствуют пометы, сделанные рукой Петра, что косвенно свидетельствует о незначительном интересе к ним. Исключение составляют торжественные «Слова» и проповеди, являвшиеся инструментом пропаганды, которые царь иногда лично редактировал^[20]. Хотя в официальных и личных текстах Петра I часто встречаются устойчивые выражения со словом «Бог», исследователи считают это недостаточным для вывода о наличии глубокой личной религиозности. В то же время историки и публицисты XVIII—XIX веков нередко представляли царя глубоко верующим православным христианином, допуская лишь влияние западного рационализма. Однако оценки его конфессиональной политики часто зависели от мировоззрения самих исследователей, что порождало как критическое, так и апологетическое отношение^[21].

Первая попытка характеристики личного отношения Петра I к вере принадлежит публицисту Ю. Ф. Самарину. Он отвергал точку зрения, что целью монарха было простое подчинение церкви государству. По мнению Самарина, Пётр видел в религии необходимое условие могущества государства и основу народной нравственности, а духовенство должно было трудиться для государственной пользы. Консервативный публицист Л. А. Тихомиров, напротив, считал, что царь не понимал глубины православия, что привело к «вавилонскому пленению» церкви, и выдвигал гипотезу о влиянии детской мечты о крестовых походах. Протопресвитер Г. Флоровский отмечал, что перестройка церковного управления соответствовала не только логике власти, но и личному религиозному самоощущению Петра, который был человеком реформированного мира, хотя в его прикосновении к святыне было «что-то нескромное и нечистое». Вероятно, религиозная картина мира царя не была статичной и менялась с годами. Ему была присуща внутренняя религиозность, а внешняя антирелигиозность была направлена не против православия, а против церкви как института, сопротивлявшегося модернизации. Современник Петра А. Нартов вспоминал, что царь был «истинный богопочитатель», нетерпимый к вольнодумцам, но почитавший божественные законы. Архимандрит Иоанн (Экономцев) отмечал, что у Петра было атрофировано мистическое восприятие Церкви, он был равнодушен к догматике, а обряды вызывали иронию. Протестантские концепции были ему понятнее^{[комм. 1]}, но альтернативы православию для него не существовало^{[24][комм. 2]}. Согласно М. Н. Покровскому, Пётр относился к старообрядцам с утилитарной точки зрения: ему не могло быть приятно сравнение с Антихристом, но он не мог не признать их честности в ведении дел и приносимой государству пользы^[27].

Несмотря на то, что среди всех правителей России наиболее негативную оценку среди старообрядцев получил именно Пётр I, апогей преследований пришёлся на предшествующее регентство Софьи (1682—1689)^[29]. Первоначально жёсткая, политика Петра I по отношению к старообрядцам постепенно претерпела изменения. Хотя «Двенадцать статей» не были сразу отменены, в 1702 году он посетил Выговскую обитель и своим указом даровал поморцам автономию и провозгласил веротерпимость^[30]. Религиозному давлению на старообрядцев Пётр предпочёл налоговое. С 1716 года раскольникам разрешалось открыто проживать в городах и сёлах при условии записи в двойной оклад и запрета на проповедь своего учения. Записавшиеся несли дополнительные повинности: они ограничивались в гражданских правах, не могли занимать общественные должности, быть свидетелями против православных, а также обязаны были носить особую одежду — крашенинные^{[комм. 3]} однорядки и зипуны с красными козырями^{[комм. 4]} для мужчин, опашни и рогатые шапки для женщин^[31]. Постановление 1716 года может быть рассмотрено как ужесточение политики царя, раздражённого множеством обличителей его в качестве Антихриста^[32]. Ответственность за сбор двойного оклада возлагалась на самих раскольников через выборных старост. Им вменялось в обязанность платить пошлины приходскому причту. Пропаганда раскола каралась конфискацией имущества и ссылкой на галеры. Священный Синод ввёл меры против распространения старопечатных книг, преследовал иконописцев и продавцов нецензурных изображений. Смешанные браки с православными допускались только при отречении от раскола, а дети от таких браков крестились в церкви^[33]. Для раскольников, уклонявшихся от записи в двойной оклад, предусматривались строгие наказания: штрафы в двойном размере, каторга для мирян и монастырское заключение для чернецов (монахов). Тайные скиты разорялись, дома беглых раскольников конфисковывались. Розыск «потайных» вёлся через военных агентов, а обязанность доносить возлагалась на всех, включая записных раскольников и священников^[34].

При преемниках Петра I законы в целом сохранялись, иногда ужесточались. При Анне Иоанновне и Елизавете Петровне раскольников обязали присягать на верность, нести рекрутскую повинность, брать паспорта для любых отлучек. Им запрещалось называться «староверцами» — только «раскольниками». В 1752 году ввели ношение медных знаков с унизительной надписью о бороде. Для отдельных регионов, как Выговской пустыни или Стародубья, вводились дополнительные ограничения и повышенные сборы. Указы регулярно зачитывались в церквях, а следственные комиссии следили за их исполнением^[35]. Законы о раскольниках, действовавшие от Петра I до Елизаветы Петровны, не достигли поставленных целей и во многом привели к обратным результатам. Прежде всего, оказалось крайне сложно вести точный учёт старообрядцев из-за их уклонения от записи в двойной оклад. Они скрывались в лесах, бежали за границу или подкупали чиновников и духовенство. Переписи 1716 и 1744 годов показали резкие колебания численности: к 1744 году было зарегистрировано лишь 36 842 человека, что свидетельствовало о массовом уходе в подполье. Финансовая эффективность двойного оклада также оказалась низкой: возникали большие недоимки, которые сводили на нет доходы казны. Попытки искоренения раскола не увенчались успехом. Жёсткие меры, напротив, усилили фанатизм среди раскольников. При Елизавете Петровне участились случаи самосожжений, особенно в Сибири и на Севере, что наносило урон демографии и экономике этих регионов. Законы о смешанных браках часто нарушались, а раскольникам даже удавалось легализовать своих детей через запись в двойной оклад во время ревизий. Кроме того, экономическое положение раскольников, освобождённых от многих повинностей, оказалось выгодным: их успехи в торговле и промыслах привлекали новых последователей из числа православных, желавших избежать государственного тягла. Таким образом, репрессивная политика не только не искоренила раскол, но и способствовала его укреплению, что в итоге заставило власть пересмотреть свой подход при Петре III и Екатерине II^[36].

В 1762 году были изданы указы, предоставлявшие раскольникам религиозную свободу наравне с иноверцами и прекращавшие следствия против них для предотвращения самосожжений. Екатерина II продолжила курс на терпимость, упразднив в 1763 году Раскольническую контору и запретив в 1783 году использовать термин «раскольник» в официальных документах и разговорах^{[комм. 5]}. Это означало, что светская власть переставала различать православных и заблуждающихся, возлагая на себя лишь наблюдение за соблюдением государственных законов^[38]. Однако раскольники не были полностью приравнены к иноверцам. Синод подчёркивал, что они, в отличие от иностранных конфессий, являются природными российскими жителями, не составляющими особой религии, а лишь отделяющимися от православия. Общее правило, сформулированное в указе Александра I 1803 года, предписывало не делать насилия совести, но запрещать внешние проявления раскола как нарушение общественного порядка^[39]. Раскольникам были предоставлены значительные льготы: право возвращения из-за границы с шестилетним освобождением от податей, ношение бороды и традиционной одежды, право свидетельства на суде, освобождение от двойного оклада, а с 1785 года — возможность избираться на общественные должности. В 1820 году это право было ограничено для беспоповцев. В религиозной сфере политика оставалась непоследовательной. В 1822 году старообрядцам было разрешено принимать беглых попов, но строительство новых часовен запрещалось, а существующие сохранялись без официального разрешения. За повторное уклонение в раскол по указу 1824 года предусматривалась отправка в рекруты или ссылка в Сибирь, в то время как обращающиеся в православие могли свободно выбирать место жительства^[40].

До 1689 года Пётр оставался малозаметной фигурой, тогда как реальная власть осуществлялась боярскими группировками. Его увлечение «потешными» полками и морскими забавами, а также создание шутовского «всешутейшего собора» с мнимыми чинами и ритуалами воспринимались как странное и несвойственное царю поведение. Особенное недоумение вызывала демонстративная смена Петром ролей: во время триумфа по случаю взятия Азова в 1696 году он шёл пешком за санями адмирала Лефорта, а в «Великом посольстве» 1697—1698 годов официально числился урядником Петром Михайловым. Такое пренебрежение к традиционному церемониалу и добровольное самоустранение от видимости власти казались народу подозрительными. Длительное отсутствие царя за границей породило слухи о его исчезновении или гибели, что стало одной из причин стрелецкого бунта 1698 года. Маскарадное перевоплощение Петра в разные образы — от корабельного плотника до шутовского дьякона — на фоне сохранения реальной власти за такими фигурами, как Фёдор Ромодановский, создавало ощущение подмены истинного царя^[41].

Эпизод от 24 марта 1698 года, когда мужик, спросивший у караульных о местонахождении государя, был арестован и бит батогами, иллюстрирует атмосферу подозрительности и страха, порождённую длительным отсутствием Петра I во время «Великого посольства». Медленность почты способствовала распространению слухов о гибели царя за границей, что отразилось даже в переписке Петра с его соратниками, которых он упрекал в излишней тревоге. Жестокое подавление стрелецкого бунта 1698 года не уничтожило эти слухи, но, напротив, способствовало их трансформации в устойчивую легенду. Как установила Н. Б. Голикова, легенда о подменённом царе сложилась и распространилась уже в 1697—1699 годах во многих уездах России. К 1700—1701 годам её фиксации участились, особенно после разгрома стрельцов, а новый всплеск пришёлся на период Астраханского и Булавинского восстаний (1705—1708). По данным Преображенского приказа, легенда бытовала в трёх основных редакциях: о подмене Петра в детстве, о подмене за морем и о подмене антихристом. Ранние версии, актуальные в 1700—1704 годах, часто представляли Петра как «немчина», сына немки из Немецкой слободы, а не природного сына Алексея Михайловича. Распространение легенды было зафиксировано среди различных социальных слоёв — крестьян, стрельцов, посадских людей, дворян и духовенства, что опровергало версию о её исключительно старообрядческом происхождении^[42]. Существовали разные гипотезы о том, кто совершил подмену, родился ли изначально у царицы мальчик, и кто был отцом ребёнка^[43].

Вторая редакция легенды о подменённом Петре I, утверждавшая, что царь был заменён во время Великого посольства за границей, сформировалась примерно в те же годы, что и первая, но после 1704 года приобрела бо́льшую популярность. Согласно ей, настоящий государь находился в плену «в немецкой земле», а на московском престоле находился самозванец-басурман. В вариантах легенды конкретизировались места заточения Петра: Рига, где его якобы «заклали в стене», или Стокгольм («Стекольное царство»), где он томился в неволе. Упоминание Риги связано с реальным эпизодом путешествия Петра, когда шведский губернатор не оказал ему должных почестей. Другие сюжеты носили полностью фольклорный характер — например, о заковывании царя в бочку и погружении в море. Легенда активно бытовала среди различных социальных групп. Участники Астраханского восстания ссылались на слухи о том, что государь пребывает в плену в «Стекольном», что стало идеологическим обоснованием их выступления. Наиболее разработанный вариант легенды, зафиксированный в деле дворцового повара Якова Чуркина (1704 год), включал сюжет о мучениях Петра в «Стекольном царстве» у некой девицы-правительницы, его чудесном спасении стрельцом и последующей подмене. Образ «девицы», олицетворявшей шведскую власть, остаётся не до конца ясным в источниках. В. О. Ключевский предположительно связывал его с королевой Ульрикой Элеонорой, однако хронологические несоответствия делают данную версию маловероятной. Вероятнее, в народном сознании слились образы нескольких скандинавских правительниц — Кристины Шведской, Ульрики-Элеоноры Датской или её дочери^[44].

Версия о том, что царя подменили на антихриста, встречается в делах приказа не позднее 1703 года. Например, крестьянин Сергачской волости Пётр Иванов подвергался преследованию за распространение такого слуха: «Государя-де царя Петра Алексеевича и государя царевича на Москве нет, изведены. Извели бояре да немцы. А антихрист-де ныне есть и стал быть с рождества Христова тому пятой год. Насел перед рождеством Христовым с пятницы на субботу и живёт ныне в Московском государстве и сидит ныне на царстве»^[45]. Эта, и другие подобные истории, являются, по мнению К. В. Чистова, вариантами основной «подменной» легенды^[46]. Чистов связывает показания Иванова со старообрядческим «Сказанием о царе Петре истинном и царе Петре ложном», известном в пересказе П. П. Баснина, опубликованном в 1903 году в журнале «Исторический вестник». Согласно данному тексту, Пётр I, заблудившись в лесу на берегу Невы, в отчаянии осенил себя старообрядческим крестным знамением, чему будто бы научила его мать, царица Наталья Кирилловна. В этот момент ему явился старец, обличивший его как антихриста и губителя праведных дел. Устрашённый Пётр раскаивается, после чего оказывается заживо погребённым в могиле, облачённым в старинное платье и молитвенный кафтан, с отросшей бородой. Из своей добровольной могилы истинный Пётр размышляет о том, что его государством правят Алексашка Меншиков и Лефорт, которые искореняют истинную веру и губят царевича Алексея. Бояре, обнаружив исчезновение царя, решают скрыть этот факт и подменить его внешне похожим человеком — родственником боярина Стрешнева. Таким образом, на Руси оказывается два Петра: истинный, искупающий грехи в заточении, и ложный, занимающийся «бесовскими потехами» и гонениями на старую веру. Истинный Пётр является старообрядцам, скрывающимся в лесах, и воодушевляет их на борьбу. Когда слух об этом доходит до властей, за ним начинается охота. Схваченный и закованный в железы, истинный Пётр предстаёт перед ложным и обличает его. Казнь истинного Петра сопровождается тремя чудесами: палачи не могут его казнить и падают на колени, он не тонет в Неве с жерновом на шее, а из пламени костра вылетает белый голубь, и кости его таинственно исчезают. Эти чудеса заставляют ложного Петра задуматься и несколько смягчить гонения на старообрядцев^[47].

Различные эсхатологические теории существовали на Руси с середины XV века, и первоначально связывались с наступлением 7000 года от сотворения мира, то есть 1492 года от Рождества Христова^[49]. В дальнейшем антихристом называли разных лиц, а в правление Петра широкую известность приобрели высказывания Григория Талицкого, первым объявившего Петра Антихристом^[50][51]. Главным источником сведений о Талицком служит выписка из дел Преображенского приказа, напечатанная у Г. В. Есипова^[52]. Из собранных Есиповым фрагментарно сохранившихся дел Преображенского приказа следует^[53], что Григорий Талицкий, бедный московский книгописец и торговец рукописными и печатными книгами, основу своих взглядов получил преимущественно из Апокалипсиса и сочинений старообрядцев, предрекавших конец света в 1700 году^[54]. Он создал несколько сочинений («О счислении лет от сотворения света, о пришествии в мир антихриста и о последнем времени», «Врата» и «О падении Вавилона»)^[54]. Когда на Талицкого поступил донос, он бежал, но был схвачен по приказу Преображенского приказа в августе 1700 года. Расследование его дела, имевшего явную политическую окраску из-за призывов к бунту, затянулось из-за необходимости церковного суда над епископом Игнатием. Пётр I, интересуясь не столько оскорблениями в свой адрес, сколько логикой религиозных умозаключений Талицкого, поручил местоблюстителю патриаршего престола Стефану Яворскому вразумить заключённого^[55].

Хотя Талицкого часто относят к старообрядцам^{[комм. 6]}, ни сам он себя таковым не считал, ни современники не относили его к раскольникам^[51]. Основная идея Григория Талицкого заключалась в утверждении, что наступают последние времена, и антихрист уже воплотился в лице Петра I. В подтверждение своей концепции он ссылался на нововведения царя: изменение летоисчисления, ношение европейского платья, запрет на бороды и курение табака, а также на общее изменение нравов, что вызывало тревогу у многих церковнослужителей. Талицкий выводил идентификацию Петра как антихриста из толкования Апокалипсиса, где говорилось о «восьмом царе». Согласно его расчётам, Пётр I являлся восьмым царём «третьего сложения» Римской империи в линии греко-российских правителей^[57]. Это подтверждалось, по мнению Талицкого, и поведением самого царя. Он подвергал резкой критике не только деятельность и образ жизни Петра, называя его мучителем, но и распространял отрицательное отношение на всю царскую семью, включая царевича Алексея, которого считал «недоброй отраслью». Москву Талицкий сравнивал с Вавилоном, а новый образ жизни именовал свинским. Помимо теоретических построений, Талицкий разработал программу активного сопротивления, призывая отказываться от уплаты податей и выполнения государственных повинностей. Он возлагал надежды на стрельцов, которые должны были совершить переворот в отсутствие царя, и предлагал в качестве нового правителя князя Михаила Черкасского. Для распространения своих идей Талицкий планировал использовать воззвания, разбрасываемые в народе. Его идеи, отличавшиеся злободневностью и доступностью изложения, находили сочувственный отклик среди современников. Личное влияние Талицкого, как человека начитанного и хорошо разбиравшегося в богословии, также было значительным, о чём свидетельствуют реакции епископа Игнатия и иконоторговца Савина, воспринимавших его как пророка^[58].

Стефан Яворский вёл в Преображенском многократные диспуты с Григорием Талицким, однако результаты их бесед согласно сохранившимся источникам противоречивы. Один из них, «Молоток на Камень веры», утверждает, что Яворский не смог переубедить Талицкого, и лишь личное вмешательство Петра I осенью 1701 года привело последнего к раскаянию. Данный источник настаивает на искренности этого раскаяния^[59]. Однако «Возражение» Арсения Мацеевича оспаривает эти сведения, признавая лишь факт посрамления Талицкого государем, но отрицая какие-либо следы раскаяния со стороны обвиняемого. Мацеевич характеризует Талицкого как «бешеного мужика», чьё упрямство не позволило ему принять доводы Яворского, и сравнивает его с дураком, способным задать больше вопросов, чем мудрец может ответить. Несмотря на строгость розыска, сочинения Талицкого продолжали ходить в списках, а его личность вызывала интерес и сочувствие в среде, недовольной петровскими преобразованиями. Царевич Алексей Петрович передавал слова современников о том, что Талицкий был очень умён, а некоторые, как раскольник Кузьма Андреев, и вовсе почитали его мучеником^[60]. Пётр I, сознавая общественный резонанс дела, приказал Стефану Яворскому составить особое увещание для оглашения перед казнью, дабы публично восстановить поколебленный авторитет власти. Задача состояла в том, чтобы склонить самого Талицкого к открытому отречению от своих взглядов и призыву к народу почитать власть. Собственноручная заметка Петра от 1721 года сообщает о покаянии Талицкого и иконника Ивана Савина непосредственно в момент казни. Однако эти сведения противоречат другим свидетельствам, а сохранение положительных отзывов о Талицком в оппозиционных кругах после его смерти делает факт его отречения маловероятным^[61]. Коллегия архиереев во главе с Яворским признала учение Талицкого ложным и основанным на отрицании догм православия, а также противоречащим евангельскому правилу, согласно которому следует отдать «кесарю кесарево» и нельзя «прикасаться к помазаннику божьему». Талицкий и распространители его сочинений Артамон Иванов и Иван Савин были приговорены к смертной казни четвертованием, усугублённой, ввиду тяжести преступления, предварительным «копчением». Их жёны и те, кто, как выяснило следствие, знали, но не донесли, также были приговорены к различным наказаниям^[62].

Казнь Григория Талицкого и его единомышленников не остановила распространения представлений о Петре I как об антихристе. Витиеватые сочинения Стефана Яворского также не возымели действия, поскольку взгляды книгописца были гораздо ближе и понятнее большинству духовенства, не питавшего доверия к блюстителю патриаршего престола, которого обвиняли в служении «по-латынски» и на опресноках. Напротив, казнённый Талицкий воспринимался как мученик, а его критика брадобрития и табакокурения находила прямой отклик. Представления об антихристовой природе власти возникали и независимо от Талицкого. Бродячий поп Роман Иванов в Азове проповедовал казакам, что Пётр I является антихристом, ссылаясь на немецкие башмаки царя как признак «коровьих ног» из пророчеств. Белогородский священник Иван Никитин самостоятельно пришёл к аналогичным выводам, наблюдая усиление налогового гнёта и новые поборы с духовенства. В беседах с отставным прапорщиком Аникой Поповым они трактовали происхождение Петра от второй жены как рождение «от блуда», а совпадение возраста царя с 33 годами из народных слухов окончательно убедило Никитина в истинности его догадок. По приговору Ф. Ю. Ромодановского оба были биты кнутом, заклеймлены и сосланы на пожизненную каторгу^[63].

Отдельные представители духовенства выражали схожие взгляды, либо прямо называя Петра I Антихристом, либо предрекая скорый конец света. Монах Козьмодемьянской пустыни Захарий и азовский священник Иван Фёдоров привлекались за это к суду в 1702 и 1707 годах соответственно. Захарий, пытавшийся убедить судей в том, что Пётр — Антихрист, был бит кнутом, и по урезании языка сослан в Сибирь^[64]. Ивана Фёдорова приговорили к смерти^[65]. Тихвинский монах убеждал стрельца Александра Букина, что царь есть «льстец и антихрист», рождённый от нечистой девицы, ссылаясь на книгу валаамских чудотворцев и указывая на внешние признаки вроде ношения немецкого платья. Другие церковнослужители, не употребляя прямо термин «антихрист», предсказывали Петру скорую божественную кару за его политику. Игумен Чернеевского монастыря Софроний передавал слова о явлении монахов, укорявших государя за разорение монастырей. Монах Троице-Сергиевского монастыря Сильвестр предрекал, что государю осталось жить не более трёх лет^[64].

Типичной, по мнению С. М. Соловьёва, была судьба Самуила Выморкова (в миру Степана Выморкова) — дьячка Успенской церкви в Тамбове, религиозного диссидента первой четверти XVIII века, казнённого за хулу на императора Петра I^[32]. Его история подробно изложена в очерке журналиста М. И. Семевского из цикла «Слово и дело»^[66]. С юных лет Выморков проявлял чрезвычайное влечение к книжному учению религиозного характера. Он погрузился в чтение рукописных летописей, трудов Цезаря Барония, Четьих-Миней, творений Отцов церкви и сочинений об антихристе. Его мировоззрение формировалось под влиянием общей оппозиции петровским реформам на юго-востоке России. Крутые меры против монастырей, преследование старообрядцев, заточение царицы Евдокии Лопухиной и осуждение царевича Алексея Петровича вызывали всеобщее осуждение, к которому присоединился и Выморков. Решающее влияние на него оказал монах Савва из Казанского монастыря, который в беседе прямо назвал Петра I антихристом, указывая на уничтожение патриаршества, бритьё бород и ношение немецкого платья как на печать антихриста. Это откровение укрепило уверенность Выморкова. Он нашёл подтверждение своим взглядам в Апокалипсисе и других старопечатных книгах. Особое впечатление на него произвело распоряжение Синода заменить в великопостном чтении книгу Ефрема Сирина на букварь, что он воспринял как кощунство. Убеждённый в правлении антихриста, Выморков перестал ходить в церковь, чтобы не молиться со «слугами антихристовыми», что вызвало конфликт с женой и матерью. В книге Кирилла Иерусалимского он обнаружил фразу «во имя Симона Петра имать быти гордый князь мира сего антихрист», которую истолковал как прямое указание на Петра I. Свои убеждения он разделял с дьячком Елисеем Петровым и казаком Старковым. Обращал внимание на изменение титулатуры в молитвах: вместо царя Петра Алексеевича стали молиться за императора Петра Великого без упоминания отечества. Его сомнения не развеял духовник, поп Иван Афанасьев, а, напротив, укрепил, рассказав о деле Талицкого. Слухи о скором переходе на опресноки и запрете на постриг побудили его уйти в монастырь. В рождественский пост 1722 года он объявил домашним о своём намерении, несмотря на возражения. Для пострижения в Трегуляевом Предтечевом монастыре Выморков подал прошение, получил согласие братии и обеспечил «роспускное письмо» от жены. После опроса матери и жены при свидетелях он был пострижен в монахи с именем Самуил^[67].

В монастыре он нашёл единомышленников. Монах Филарет передал ему легенду, что царь является сыном Франца Лефорта, подменённым в младенчестве. Самуил приобрёл последователей в лице молодых монахов Степана и Павла, которые стали креститься по-старому. В апреле 1723 года братию вызвали в Воронежский надворный суд, где Самуил продолжил пропаганду своего учения. Вскоре после возвращения он тайно составил «хулительное письмо» — воззвание к священным чинам, обвинявшее их в повиновении антихристу, и подбросил его во дворе воронежского жителя. Чтение книги Стефана Яворского «Об антихристе» не поколебало его убеждений. Встреча с боярским сыном Захаром Лежневым, утверждавшим, что настоящий государь заточен в «Стекхольме», укрепила его мысли. Возвращение в монастырь совпало с получением «Духовного Регламента». Чтение его привело Выморкова в исступление; он едва удержался от того, чтобы бросить и растоптать документ, увидев в нём исполнение пророчества о сокрушении антихристом заповедей. Он решил бежать из монастыря в пустыню. Перед побегом составил воззвание к братии, объявлявшее о воцарении антихриста и объяснявшее побег словами «егда же узрите мерзость запустения, стоящую на месте святе, тогда сущий во Иудеи да бежат на горы». Самуил передал воззвание единомышленникам. В Тамбове он вёл пропаганду среди монахов Казанского монастыря, утверждая, что Пётр I является антихристом. После этого объявил родным о решении оставить монашество, носить старообрядческое платье и не ходить в церковь, за что был арестован. На допросе отказался подойти под благословение, обвинив инквизитора^{[комм. 7]} и игумена в подписании указа об отмене чтения ключевых книг. Был жестоко высечен и заключён под стражу. После освобождения дал клятву не бежать, но вскоре нарушил её. В ночь на 29 июня 1723 года бежал в степь, подделав паспорт. За ним последовал монах Степан. Беглецы прибыли на монастырский пчельник, где к ним присоединился монах Павел. Они продолжали пропаганду среди местных жителей. Самуил изорвал и утопил в реке титульный лист новых святцев с упоминанием императора и Синода. Продолжая путь, они распространяли учение в донских станицах, демонстративно плевали при возношении титула государя. В Тепикинской станице Степан тяжело заболел, и Самуил продолжил путь один. Встреча с иконописцем Афанасьевым, приведшим доказательства, что Пётр I не может быть антихристом, сильно повлияла на него. Чтение «Соборника» окончательно убедило Самуила, и он стал искренне сожалеть о прежних хулах. Афанасьев, ссылаясь на патриарха Никона и святителя Митрофана Воронежского, убедил его в правильности троеперстия. После этого Выморков окончательно отрёкся от своих заблуждений^[69].

Несмотря на неминуемое наказание, он добровольно вернулся в Трегуляевский монастырь в марте 1724 года. По пути старался исправить тех, кого ранее ввёл в заблуждение. По возвращении начал разубеждать монахов, тайно разделявших его прежние идеи. Был наказан игуменом, но сохранил его расположение. Помогал в поимке сбежавшего монаха Павла, пытался убедить его и Захара Лежнева отказаться от заблуждений, но безуспешно. Осенью 1724 года указом духовной декастерии был направлен в Москву для обучения в школе при Спасском монастыре. Поселился в Богоявленском монастыре. В Москве он столкнулся с глубоким разочарованием: обнаружил в монастыре грубые нравы, пьянство и разврат. Обучение в Спасской школе также разочаровало его. Постоянное общение с недовольными монахами вновь разожгло в нём ненависть к Петру I. 3 февраля 1725 года, в день тезоименитства цесаревны Анны Петровны, иеромонах Пётр сообщил о смерти императора. Это известие вызвало оживлённое обсуждение, в ходе которого Самуил начал произносить хулы. На следующий день он откровенно рассказал о своих прежних убеждениях дворецкому князя Голицына Ивану Чевакинскому, который резко осудил эти речи. 5 февраля он узнал, что его бывшая жена вышла замуж за посадского человека Якова Шатилова, что потрясло его. В состоянии душевного смятения он начал записывать на бумажках хулы на Петра I, называя его «предтечей антихриста», после чего рвал и сжигал их^[70].

5 февраля, во время вечерни, при всём народе назвал покойного государя антихристом. Ночь провёл без сна, мучаясь мыслью о виновности императора в грехе жены. Задумал написать императрице Екатерине I «повесть» с изложением претензий к политике покойного супруга, но развить её не удалось. 6 февраля в смятённом состоянии присутствовал на службе, на замечание о необходимости посещения школы ответил: «Ныне не пойду, тогда был царь, а нынѣ иной». После конфликта с «канархистром» (певчим) Дионисием, в ходе которого назвал покойного государя антихристом и проклял его, получил пощёчину. 7 февраля его состояние ухудшилось, он вновь хулил покойного императора и митрополита Стефана Яворского, за что был избит. 9 февраля, в чистый понедельник, публично пожелал, чтобы «Глѣбова кола сквозь землю провалилась». Вечером того же дня выкрикнул: «Пропал проклятый еретик!». В ночь на 9 февраля написал текст проклятия, адресованный Петру I. Утром передал записку иеромонаху Петру, но тот положил её на окно, где её случайно обнаружил и прочёл иеродиакон Иерофей Оглобля. Выморков был немедленно арестован, раcстрижен и передан в синодальную канцелярию, а затем в Сенат. На допросах смело объяснил значение написанного. Был подвергнут пытке на дыбе, сорока ударам кнута и жестокому жжению спины вениками. После объявления о неминуемой казни дал подробные показания, раскрыв все обстоятельства дела. Его показания, после шестимесячного следствия, полностью подтвердились. По его делу были арестованы и доставлены в Москву пять ключевых фигур из Тамбова, а также допрошено около пятидесяти человек из Богоявленского монастыря. Приговор был вынесен Тайной канцелярией 30 июля 1725 года и утверждён императрицей Екатериной I. Наиболее строго наказаны иеродиакон Изосим и бывший поп Антип Щеглов (кнут, вырезание ноздрей, вечная каторга). Остальные отделались телесными наказаниями. Степан Выморков был приговорён к смертной казни через отсечение головы. Приговор приведён в исполнение 14 августа 1725 года в Петербурге. Его голова была доставлена в Тамбов и 8 октября водружена на железный шпиль на главной площади. Иеродиакон Иерофей Оглобля получил за донос денежное вознаграждение^[71].

Появление первого раскольнического сочинения о Петре как об Антихристе П. С. Смирнов относит к 1710 году^[9]. Начиная с эпидемии 1654 года и вплоть до казней стрельцов в 1682 и 1698 годах, автор наблюдает признаки конца света в Московском государстве, которое «при кончине века» является преемником Римского царства^[73]. «Двоеглавым зверем» и «окаянным, лютым, змееподобным зверем, гордым князем мира, противником и ратником, губителем, миру всему явленным, хищником и разбойником церковным, гордым и лютым ловителем» аноним называет царя Петра. Помимо ранее известных признаков Антихриста, анонимный автор указывал на имя, связывающее через апостола Петра с именем первого еретика Симона Волхва. Также Петра можно назвать «двоимённым зверем», что, вероятно, объясняется обыкновением Петра подписываться латинскими буквами (Petrvs, Petrus, Petros и Piter), что было хорошо известно в народе. Писание также давало указание относительно внешнего вида Антихриста, что приводило к сопоставлению с внешним видом и поведением Петра: «в самой плоти его, на лице, и на челе, и на всех удех его, даже до ногу его, образ и начертание мерзости запустения, латынства, якож брадобритие богомерзкое, и чело оголение, и покровение на главе, по обычаю поганых немцев и люторцов, и прочая вся одежда его латынская, паче же бесовская. Еже есть сатана и преисподней бес сиречь дух лукавый, латынский и римский». В соответствии с теорией чувственного Антихриста, распространённой среди старообрядцев-беспоповцев, автор отождествляет Петра с сатаной и «духом лукавым», которому, по его мнению, молятся никониане^[74].

Перенос начала года с 1 сентября на 1 января для старообрядцев стал веским подтверждением их теорий о Петре, поскольку языческое празднование в честь римского бога Януса противоречило установлениям отцов Первого Никейского собора^[75]. По истечении трёх с половиной лет, отведённых на царствие Антихриста, Пётр основал Санкт-Петербург, на который было перенесено отношение как к демоническому городу, враждебному русскому духу^[76]. В 1712 году Пётр предписал накалывать рекрутам на левую руку крестообразный знак, что также было интерпретировано в апокалиптическом ключе, хотя в пророчестве говорилось о правой руке (Откр. 13:16, 17)^[77]. Налоговые нововведения Петра также были интерпретированы апокалиптически. Подушная система податей, в истолковании старообрядцев, взимаемая в том числе и с мёртвых, то есть людей, умерших до новой ревизии, сопоставлялась с предсказанием Мефодия Патарского: «в последнее время спросят лжехристы дани от мёртвых как с живых». Отрицая «законопреступные повеления» «великого в злобе Петра», раскольники отказывались участвовать в переписях^[78]. Чрезвычайно болезненно были восприняты старообрядцами предписания Петра относительно одежды и бритья бород. Новый обычай ношения париков вызвал ассоциацию с иконографией бесов, обычно изображавшихся со стоящими дыбом волосами^[79]. Распространившееся при Петре употребление табака, ранее порицавшееся и запрещавшееся, также заставляло старообрядцев вспоминать бесов и их злонамеренные выдумки. «Кто курит, тот Святого Духа турит», гласит одна из старообрядческих поговорок. Другая поговорка обвиняла тех, кто пьёт чай, в том, что они отчаиваются от Бога, а «кто пьёт кофе, тот строит ковы на Господа и Христа своего». Непродолжительное время картофель считался «бесовым хлебом»^[80].

В начале XVIII века на Керженце образовался беспоповский толк «нетовщина», лидером которого являлся «мужик-неук» Кузьма Андреев (ум. 1716)^[81], говоривший об императоре как об Антихристе^[77]. В 1713 году на Андреева совершил донос и передал в Преображенский приказ его «тетради» казак Левшутин. Из материалов следствия известно, что раскольник рассказывал про Петра достаточно странные истории, например про то, что тот «у образа Господа Саваофа от венца отнял два рога, да и положил коню под чрево»^[82]. Г. В. Есипов зафиксировал рассказ о встрече раскольников в глухих лесах Керженца — обсуждая «еретические» дела Петра, они говорили: «страшно! называем его (Петра) антихристом, а нет ли его здесь в лесу!»^[83]. Далеко от Керженца, на реке Ишим в Тюменском уезде, сходным образом в начале 1720-х годов проповедовал Иван Смирнов^[84]. В его тщательно разработанном учении признаками Петра как Антихриста являются совершаемые им действия, когда он, например, «мужской пол [делал] женским, в такой силе, что велит мужскому полу власы отрастить долгие, а брады брить». Вскоре, учил Смирнов, нынешний «царь-воин» соберёт войско и пойдёт брать Царь-град, а затем Иерусалим. Жители иерусалимские встретят его хлебом-солью, а затем попросят какого-нибудь «знамения», каковым станет сдвижение с места каменного острова на реке Евфрат. Когда остров сдвинется, все признают его царём. Царь в Иерусалиме будет «жить только полчетверта года», после чего Господь «сойдёт с небес, и в чём кого застанет, в том и судить будет»^[85]. В то же время, согласно П. С. Смирнову, учение о Петре не было господствующим среди старообрядцев, понимавших образ Антихриста преимущественно духовно^[86]. Среди старообрядцев не все признавали Петра Антихристом. Вполне благосклонно отнеслись к нему руководители Выговской общины, составившие в 1723 году «Поморские ответы»^[32]. Придерживаясь учения о духовном Антихристе, братья Денисовы не отождествляли Антихриста с каким-либо конкретным человеком^[87]. Так или иначе, эсхатологические настроения старообрядцев и их реакция на политику Петра I в 1720-х годах привели к многочисленным массовым самосожжениям и бунтам, крупнейшим из которых стал Тарский бунт 1722 года^[88].

После указа Екатерины II от 14 декабря 1762 года, существенно смягчившего положение старообрядцев, теория о том, что Антихрист царствует чувственно в лице правящих императоров, уступила место теории о «духовном» Антихристе^[89]. С другой стороны, примирительная тенденция привела к появлению нового радикального учения. В конце XVIII века странническое (бегунское) согласие возродило учение о «расчленённом Антихристе» (по классификации Н. С. Гурьяновой)^[90]. Перу основателя согласия Евфимия (1743—1792) принадлежат «Толкование на слова Ипполита, папы Римского об антихристе»^{[комм. 8]}, «О злополучных последних временах и знамениях антихристовых», «Цветник, собранный на старообрядцев» и ряд других^[92]. Согласно Евфимию, первый антихрист появился в 1000 году и воцарился в греческом царстве под именем Аполлуен. По истечении 666 лет явился предсказанный в Апокалипсисе зверь с семью головами и десятью рогами — патриарх Никон. Когда же явился зверь, вышедший из земли, «с рогами подобными агнчим», одним из его «рогов» стал Пётр, а другим его отец Алексей Михайлович^[93]. Основным аргументом антихристовой сущности Петра I являлся принятый им императорский титул, числовое значение которого в форме «іператор» составляло 666 (і = 10, п = 80, е = 5, р = 100, а = 1, т = 300, о = 70, р = 100). То же значение давало и слово «титин»^[94]. Все повеления императора богопротивны, а всех, повинующихся ему, Евфимий считает заклеймёнными «антихристовой печатью»^[93]. Свою богопротивную природу Пётр проявил и в своём самовосхвалении, безосновательно называя себя «царём благоверным» и «императором благочестивейшим». Перепись и разделение населения на гильдии, произвольное наделение некоторых богатствами объявляются порчей общественных нравов. Как «змей седмиглавый», Пётр обложил народ семигривенной пошлиной. Наконец, указом о престолонаследии 1722 года он «установил оному мысленному антихристу дом царствующий»^[95]. С негодованием указывает Евфимий на ущемления со стороны Петра и его преемников, называвших старообрядцев «раскольниками» и «еретиками», ложно называя, в то же время, Петра благочестивым. В таких условиях, делал вывод Евфимий, остаётся только спасаться от духа Антихриста бегством^[96].

Согласны с Евфимием анонимный автор «Собрания от святаго писания о Антихристе», удостоивший Петра множества бранных эпитетов, и автор 1820-х годов Василий Москвин. Последний, противопоставив «благочестивого царя» «императору», делает вывод, что за первого молиться следует, а за второго — никогда. Москвин также обнаружил ещё одно слово с числовым значением 666 — «сенатрі» — которое истолковал как «антихристов совет»^[97]. Анонимный автор ещё одного сочинения конца XVIII века, «Апокалипсия», возмущался элементами язычества, проникшими в жизнь общества — конь и змея памятника на Сенатской площади, портреты и стихотворные оды в античном стиле. Несомненными доказательствами являются смешанное происхождение Петра («рабское» через Нарышкиных, царское через отца Алексея Михайловича и священническое через прадеда патриарха Филарета), его жена-«полюбовница» и дочь-«еллинская богиня»^[98]. В теории бегунов особое внимание уделялось именованию «Пётр Первый», поскольку именование Петра себя «Первым» не имело прецедентов в русской истории^[99]. В нём странники усматривали богохульное присвоение христова первенства, что прямо указывало на Антихриста как противника Бога. Сочинение «Цветник» прямо связывало именование «Первый» с посягательством на славу Христа. Евфимий в 1784 году обвинял Петра в отказе от царского имени и предпочтении римского титула императора. Критика титулатуры Петра I, вызывавшей ассоциации с языческими правителями древнего Рима и папой Римским, стала устойчивой темой в трудах его последователей^[100]. В трудах Евфимия развивается тема избранности сохранивших веру «христиан». Вера, однако, может быть «повреждена» через «мирщение», то есть общение с еретиками^[101].

В «Кратком собрании о царстве Антихристове» слово «император» трактовалось как «двудержавец», означающий узурпацию Петром I как мирской, так и духовной власти, что составляло «два рога» Антихриста согласно «Книге глаголемой еже суть откровение таинству…». Принятие императорского титула рассматривалось как преемственность от католического Рима, позволявшая сравнивать российского монарха с папой Римским. Сочинение «Ответ християн» утверждало, что император всероссийский «во всём подобен папе», но превосходит его нечестием, узурпировав власть Христову и приняв титул Отца Отечества. Автор использовал концепцию «Москва — третий Рим» для идентификации императора как последнего Антихриста. Особое значение придавалось также именованию Петра I Отцом Отечества и уничтожению патриаршества, трактовавшемуся как стремление к единоличной власти над церковью. Подушная перепись населения, введённая Петром I, понималась бегунами как «уловление душ» и проявление тиранства, поскольку перепись охватывала все сословия, с требованием дани даже с умерших. Она сравнивалась с грехом царя Давида, исчислившего израильтян против воли Бога, что подкреплялось библейскими параллелями. Некоторые авторы противопоставляли светскую перепись символической записи имён в «книге живота» у Царя Небесного. Из неправедности Петра и последующих императоров делался общий вывод о возможности неподчинения властям^[100].

Петру посвящена значительная часть «Книги о случае последнего времени», которую Шмурло датирует последним годом правления Елизаветы Петровны (1761). Туманно рассуждая о том положении, которое создала деятельность Петра, автор иллюстрирует пророчества Ипполита Римского событиями, прямо или косвенно связанными с его деятельностью^[102].

В конце XVIII — начале XIX века старообрядческие авторы, особенно из среды бегунов, стали активно привлекать светские сочинения для обоснования концепции Петра I как антихриста. Они использовали «Подлинные анекдоты о Петре Великом» Я. Штелина, оды М. В. Ломоносова, труды И. И. Голикова и даже сатирическое «Послание к слугам моим» Д. И. Фонвизина. Цитаты из од Ломоносова, например, интерпретировались как свидетельства обожествления Петра, что в старообрядческой трактовке соотносилось с культом антихриста. Широко привлекался законодательный материал петровской эпохи — указы о переписи раскольников, двойном окладе и преследованиях, которые должны были иллюстрировать антихристову сущность политики царя. Документы часто включались в сборники без комментариев, где их тенденциозный подбор сам по себе служил доказательством. Несмотря на сохранение авторитета Священного Писания, в полемике возникли новые черты религиозного сознания: светские источники начали использоваться наравне с богословскими текстами для доказательства эсхатологических теорий. Это вызывало споры среди самих старообрядцев — некоторые осуждали обращение к «злобным книгам» Петра, тогда как другие оправдывали это необходимостью познать природу его власти. Таким образом, сочинения о Петре-антихристе всё чаще приобретали публицистический характер, где под религиозной оболочкой скрывалась политическая критика монархии и государственной системы^[100]. В «Книге о собрании различных повестей на осмый век», написанной во время царствования Николая I, выстраивается преемственность российских императоров-антихристов на основе пророчества Даниила^[94]. В конце XIX века учение развивал Никита Семёнов (ум. 1894)^[92].

Первым каталог антипетровской старообрядческой эсхатологической литературы составил поморец Павел Любопытный. По оценке современного философа К. Г. Исупова, Пётр I был самым популярным в ряду претендентов на звание Антихриста^[66]. На рубеже XIX и XX веков вопросом интересовались литераторы М. И. Семевский и А. К. Бороздин — их внимание привлекла фигура Самуила Выморкова^[27]. Автор первого исследования о старообрядческой эсхатологии, российский богослов И. Ф. Нильский, придерживался традиционного для российской историографии мнения, согласно которому истоки такого отношения к Петру следует искать в его реформаторской деятельности^[75].

В. О. Ключевский полагал, что варианты легенды о Петре сформировались в различных социальных группах: легенда о Петре-«самозванце» зародилась среди тяглового сословия, а представление о нём как об антихристе развивалось преимущественно в церковной среде, встревоженной реформами, начатыми ещё при патриархе Никоне. Деятельность Петра I воспринималась как прямое продолжение посягательств власти на чистоту веры и обычаев. Особое беспокойство вызвали изменения, вторгавшиеся непосредственно в церковный порядок, такие как введение нового летоисчисления от Рождества Христова вместо счёта от сотворения мира и перенос празднования Нового года на 1 января. Новшества, вроде брадобрития или ношения иностранного платья, затрагивали религиозные воззрения и порождали открытый протест. Простые люди являлись с доносами на самого государя, а учёным иерархам, вроде митрополита Димитрия Ростовского, приходилось вступать в публичные диспуты и писать трактаты для опровержения суеверных толков. Наиболее широкое распространение легенда получила на севере, в Олонецком и Заонежском краях, сильно затронутых расколом. Местные жители, напуганные доходившими из центра известиями, видели в них признаки конца света и прибегали к крайним формам протеста, включая самосожжение. В их среде сложился образ Петра-антихриста, рождённого от «нечистой девицы» и «племени Данова», который трактовался как царское племя. Агитация велась и странствующими старцами-подвижниками, обвинявшими царя в разрушении веры, истреблении стрельцов — «прямых христиан» — и распространении «бусурманства» через солдат, не соблюдающих посты. Подобные настроения фиксировались и на юге, где духовенство и отставные военные, обременённые непосильными податями, также приходили к выводу, что в царстве правит не государь, а Антихрист^[103]. С. Ф. Платонов объяснял возникновение «подменной» легенды тем, что требовалось учесть то обстоятельство, что православный царь не мог быть Антихристом^[27].

По мнению современного британского историка Морин Перри, обе легенды существовали независимо^[104]. К. Г. Исупов связывал легенды об Антихристе с самозванчеством: «коль скоро внешние враги нации принимают обличье Антихриста, носители внутренней угрозы также воспринимаются в аспекте чужого». Именно таким чужим и воспринимался Пётр, целенаправленно разрушавший традиционные устои Руси^[105]. Авторы монографии «Идеология Петра I» (2022) относят «подменную» легенду к конспирологической группе теорий о Петре I, включающей также миф о его масонском посвящении и оккультном смысле ритуалов Всешутейшего собора. Теорию о «Петровской апостазии» историки относят к другой группе^[106].

Петра нередко изображали в сатирическом виде на лубочных картинках, в связи с чем с целью цензуры в 1712 году была учреждена Изуграфская палата^[5]. Е. В. Шмурло упоминает несколько рисунков из собрания Д. А. Ровинского, на которых Пётр изображён в неприглядном виде, в том числе и как антихрист^[107]. Также исследователь обращает внимание на один из лицевых сборников второй четверти XVIII века, содержащий текст популярного среди старообрядцев «Слова блаженного Ипполита папы римского и мученика о скончании мира и о антихристе и о втором пришествии Господа нашего Иисуса Христа и о страшном его суде». На иллюстрациях там Антихристу приданы черты лица Петра, а солдаты в костюмах петровской эпохи расстреливают праведников^[108].

При работе над романом «Антихрист. Пётр и Алексей» (1903—1904), третьей частью трилогии «Христос и Антихрист», Д. С. Мережковский не только использовал вышедшие к тому времени исследования по старообрядчеству и архивные материалы, но и лично проводил исследования их быта на Волге и на Керженце. Через речи старца Корнилия писатель передал основные положения и доказательства легенды — искоренение благочестия на Руси при Петре, узурпация им власти в церкви, реформа календаря, подушный оклад и другие нововведения^[109]. С. И. Реснянский признаёт роман «историографическим явлением» и считает одним из исследований, «наиболее системно отражающим палитру старообрядческого и сектантского мира Петровской эпохи». Мережковский признавал в народном протесте против царя-Антихриста христианскую правду, принимая точку зрения на Петра как одного из врагов Христа в мировой истории. Царевича Алексея он изобразил противостоятелем Злу, как и царя Фёдора Алексеевича^[110].

Комментарии

Источники