Маторский язык

Мато́рский язы́к — вымерший уральский язык, принадлежавший, наряду с камасинским и селькупским языками, к южной группе самодийских языков. Носителями маторского языка были маторцы, которые проживали в северной части Саянских гор, ближе к северной границе Монголии. Говорящие на маторском языке населяли обширную территорию от района Минусинска вдоль Енисея по озеро Байкал.

Известен в основном по записям путешественников XVIII и начала XIX веков. Число говорящих на маторском языке уже в начале XVII века не превышало нескольких сотен человек. По данным Матиаса Кастрена, последний человек, говоривший по-маторски, умер в 1839 году.

Несмотря на крайне южное положение Е. А. Хелимский относит маторский язык к ненецко-энецкой подгруппе северносамодийских языков^[1].

Маторский — один из диалектов, принадлежащих к маторско-тайгийско-карагасскому языковому кластеру. Тайгийский и карагасский или являлись диалектами маторского языка, или были близкородственными языками. Маторско-тайгийско-карагасский язык был распространён по правому берегу верховьев Енисея. Собственно маторцы жили в бассейне Тубы и на территории современной Тувы, прилегающей к Западному Саяну^[2].

Языковые контакты свидетельствуют о тесных и длительных культурных связях с тюрко- и монголоязычным населением. О тесноте контактов говорят не только лексические заимствования, но и распространение некоторых фонетических нововведений между неродственными языками: например дистантная назализация прасамодийского и пратюркского начального *j под влиянием других носовых в слове (матор. numbo ‘мох’ < прасам. *jumpə̑; хак. нымырха ‘яйцо’ при др.-тюрк. jumurqa) и переход *j в č/tˊ в других позициях (матор. čȧga ‘река’ < прасам. *jə̑ka; хак. чахсы ‘хороший’ при др.-тюрк. jaqšï). Этот фонетический закон действовал также и в камасинском. Отчасти к окружению маторцев могли относиться и народы, говорящие на енисейских языках^[2][3].

К моменту начала столкновений с русскими в XVII веке носители маторского языка были данниками государства енисейских кыргызов. Маторцы и другие саянские самодийцы были переведены под русское подданство в 1609―1610 гг., но в течение всего XVII выплачивали ясак нерегулярно. Численность маторцев в XVII веке оценивается в 720 человек. Русская колонизация привела к стеранию прежних территориальных границ между тюркоязычным и уралоязычным населением. Это ускорило процесс тюркизации маторцев, которые частично перешли на хакасский язык, а частично русифицировались. Маторский язык сохранялся несколько дольше тайгийского и карагасского. Последняя носительница языка умерла по даннным Кастрена, который уже не застал её в живых, в 1839 году^[3].

В маторском языке насчитывается 21 согласная фонема. При этом фонологический статус шести фонем определён только благодаря заимствованиям. Так, только с появлением заимствованной лексики в фонологическом наборе появилось противопоставление согласных по глухости—звонкости. По месту образования различаются губные, зубные (альвео-дентальные), альвео-палатальные, задненёбные и гортанные согласные. По способу образования противопоставляются взрывные (включая аффрикаты), щелевые, носовые, боковые, дрожащие и скользящие (глайды)^[4].

• Фонемы, указанные в скобках, встречаются только в заимствованных словах.

В конце слова смычные могли заменяться стечением согласных из гортанной смычки и носового согласного того же места образования: nīk ~ nīʔ ‘орёл’, mät ~ mäʔn ‘дом’, oʔb ~ oʔm ‘один’. Изначально чередование вместо k ~ ʔ могло выглядеть, как k ~ ʔŋ, а ʔb ~ ʔm может пониматься как p ~ ʔm. Не исключены и другие фонологические интерпретации. Такие же чередования известны в камасинском и в селькупских диалектах^[5].

Варьирование в транскрипциях показывает, что конечное /h/ могло пропадать или подвергаться вокализации: toh ‘озеро’ — тоа в маторских записях Миллера, то в матроских записях Спасского, doh в карагасских записях Палласа, kobtoh ‘девочка, дочь’ — хоптоу наряду с коптогъ в записях Спасского^[6].

В маторском языке выделяется 21 гласная фонема, согласно более поздним сведениям Хелимского^[4]. В более ранних сведениях сообщалось о наличии более простой системы^[7].

Гласные противопоставлены по ряду: передний, задний и средний (с единственной гласной /ə/); по подъёму: верхний, средний, нижний; огубленности.

• Фонемы, указанные в скобках, встречаются только в заимствованных словах.

В маторском языке присутствовал сингармонизм с противопоставлением передних и задних гласных. Зафиксированы надежные случаи с чередованиями a // ä и u // ū в суффиксах. Гласные /ə/, /i/ и /ī/ были нейтральными, то есть могли встречаться в суффиксах, присоединяемых, как к переднерядным, так и заднерядным словам. Суффикс инфинитива -su/-sü/-si/-zu/-zü/-zi содержал также и губную гармонию гласных^[8].

Хотя памятники маторского языка дошли до наших дней, вариативность столь велика, что сделать выводы о свойствах и месте ударения не представляется возможным^[9].

Установлено наличие противопоставления в маторском языке единственного (нулевой показатель) и множественного числа. Единственный пример на множественное число отмечен в посессивном склонении: ajənE ‘мои дети’ vs ajam ‘мой ребёнок’. О двойственном числе имеются лишь косвенные сведения в виде тувинского суффикса ассоциативной множественности -šky. Вероятно, он восходит к аналогичному образованию в маторском языке (?) -s-kV ~ -š-kV ~ -sə-kV, включавшим исторический показатель двойственного числа (прасам. *-kəń), ср. ненецкую форму ńeb́a-s-χaʔ ‘мать и ребёнок’^[10].

Среди падежей надёжно установлено противопоставление именительного (номинатива), родительного (генитива), винительного падежа (аккузатива), локтива и латива. Более скудны примеры на аблатив и пролатив^[11].

В маторском языке также была грамматикализована категория принадлежности (посессивности)^[12].

Хотя в имеющихся лексических списках зафиксировано достаточное количество прилагательных, установить какие-либо морфологические свойства этой части речи не представляется возможным^[13].

В маторском языке выделяются личные местоимения 1-го и 2-го лица. Функции личных местоимений 3-го лица выполняли указательные местоимения. Категория рода у местоимений, также как и у существительных, не различалась. Известны притяжательные местоимения 1-го и 2-го лица. Возвратное местоимение зафиксировано лишь в составе слова худумохадьа ‘самоубийца’. Известен ряд вопросительных местоимений, служащих основой и для неопределенных местоимений^[14].

Поскольку записи маторского языка существуют лишь в виде лексических списков, сведения о синтаксисе, как и о других разделах его грамматики, крайне скудны. Подлежащее и дополнение предшествовали сказуемому. Дополнение в ряде случаев могло маркироваться именительным падежом absa sabsəjam ‘мясо жарю’, в других — винительным no-m kajam ‘дверь-ACC закрываю’. Определение, выраженное другим существительным (в именительном üdü ńu(h) ‘корова ребёнок = жеребёнок’ или родительном падеже mäd-ən ugol ‘дома стена’), прилагательным ändətä nä ‘беременная женщина’ или числительным oʔb hā ‘один год’, стояло перед главным словом такого словосочетания. В посессивных конструкциях с обладателем в родительном падеже обладаемое маркировалось притяжательным окончанием («тюркский изафет») только в случае терминов родства: ajə-n ajə-da ‘сын-GEN сын-POSS.3SG (сын сына-его) = внук’^[15].

Helimski E. Die matorische Sprache: Wörterverzeichnis, Grundzüge der Grammatik, Sprachgeschichte (нем.). — Szeged, 1997. — 476 S. — (Studia uralo-altaica 41). — ISBN 9630481 881 1.

Хелимский Е. А. Маторско-тайгийско-карагасский язык // Уральские языки (рус.). — М.: Наука, 1993. — С. 372-379. — (Языки мира). — ISBN 5-02-011069-8.

Helimski E. On the interaction of Mator with Turkic, Mongolic, and Tungusic: A rejoinder (рус.) // Journal de la Société Finno-Ougrienne. — 1991. — № 83. — С. 257-267.

Helimski E. Etymologica 49-79: Материалы по этимологии маторско-тайгийскокарагасского языка (рус.) // Nyelvtudományi Kozlemények. — 1992. — № 93. — С. 101-123.

Janhunen J. On the interaction of Mator with Turkic, Mongolic, and Tungusic (англ.) // Journal de la Société finno-ougrienne. — 1989. — No. 82. — P. 287-297.

Joki A. J. Die Lehnwörter des Sajansamojedischen (нем.). — Helsinki: Suomalais-Ugrilainen Seura, 1952. — (Mémoires de la Société Finno-Ougrienne 103).

Katz H. Zur Phonologie des Motorisch-Karagassisch-Taigischen // Studien zur Phonologie und Morphologie der uralischen Sprachen (нем.). — Wien, 1987. — S. 336-348. — (Studia Uralica IV).

Künnap A. System und Ursprung der kamassischen Flexionssuffixe. I. Numeruszeichen und Nominalflexion (нем.). — Helsinki: Suomalais-Ugrilainen Seura, 1971. — (Mémoires de la Société Finno-Ougrienne 147).

Künnap A. System und Ursprung der kamassischen Flexionssuffixe. II. (нем.). — Helsinki: Suomalais-Ugrilainen Seura, 1978. — (Mémoires de la Société Finno-Ougrienne 164).

Хелимский Е. А. Лексикографические материалы XVIII - начала XIX в. по саяно-самодийским языкам (рус.) // Языки и топонимия. — Томск, 1978. — Вып. VI. — С. 47-58.

Хелимский Е. А. Etymologica 1-48: Материалы по этимологии маторско-тайгийскокарагасского языка (рус.) // Nyelvtudományi Kozlemények. — 1986. — № 88. — С. 119-143.

Хелимский Е. А. Опыт фонологической интерпретации данных по маторско-тайгийско-карагасскому языку // Фонетика языков Сибири и сопредельных регионов (рус.). — Новосибирск, 1986. — С. 99-102.

Хелимский Е. А. Правило Хонти для венг. fészek и его аналог в маторско-тайгийскокарагасском языке (рус.) // Советское финно-угроведение. — 1987. — Т. XXIII, № 1. — С. 57-60.

Хелимский Е. А. К истории этноязыковой ситуации в центре Азии: данные маторско-тайгийско-карагасского языка // Синхрония и диахрония в лингвистических исследованиях, ч. II (рус.). — М., 1988. — С. 153-166.

Хелимский Е. А. Тюркские лексические раритеты в маторском языке (рус.) // Studia Turcologica Cracoviensia. — 1998. — Т. 5. — С. 125-134.

• Маторский язык в Ethnologue. Languages of the World.