Политика постправды

Политика постправды, политика постфактов^[2], политика постреальности^[3] — конструирование политического дискурса, в котором эмоции и дезинформация замещают собой факты^[4]. Постправда связана с общественной тревогой по поводу статуса общепринятых фактов^[5][6][7].

Утверждается, что общественные (а не научные или философские) сложности в различении истины и лжи, честности и лживости, стали центральной проблемой общественной жизни. Как популярные комментаторы, так и академические исследователи считают эти сложности важной политической проблемой в начале XXI века. Считается, что на эту проблему оказало негативное влияние распространение новых коммуникационных и медиатехнологий^[8][6][9]. Термин «постправда» был популяризирован в новостных медиа и в словарных определениях. Первоначально он описывал обилие и влияние вводящих в заблуждение или ложных политических утверждений, но позднее стал концепцией, которую эмпирически изучают и теоретизируют в академических исследованиях. В 2016 году компания Oxford Dictionaries объявила «постправду» международным словом года, отметив 20-кратное увеличение его использования по сравнению с 2015 годом, и подчеркнул, что оно обычно ассоциируется с понятием «политика постправды»^[10].

Поскольку политика постправды в основном известна благодаря публичным заявлениям в конкретных медиа-контекстах (таких как комментарии в крупных сетях вещания, подкасты, видео на YouTube и социальные медиа), она изучается в основном в медиа- и коммуникационных исследованиях как как феномен, включающий намеренное создание слухов, дезинформации, продвижение теорий заговора и фейковых новостей^{[6][9][11][8]}. В контексте медиа и политики продвижение постправды часто включает в себя манипулирование информацией или распространение дезинформации для формирования общественного мнения и продвижения политических целей. Политика дезинформации, слухов и фейковых новостей имеет предшественников в прошлом в сферах войны и безопасности (серая пропаганда) и коммерческой коммуникации (реклама и связи с общественностью). Всё рассматривается как формы стратегической коммуникации, а не просто как случайные или невинные искажения фактов^[12].

Условия для политики постправды создают недоверие к ведущим социальным институтам, политическим партиям, правительству, средствам массовой информации и социальным медиа, а также тот факт, что в настоящее время любой может создавать и распространять контент, обладающий общими характеристиками новостей (фейковые новости)^{[13][14][15][16]}. Это недоверие политически поляризовано: идентифицирующие себя с одной политической партией, не любят и не доверяют последователям другой партии. Недоверие входит в политику постправды, поскольку граждане не могут проверить утверждения из первых рук о мировых событиях и обычно не обладают экспертными знаниями по утверждениям, о которых сообщается как о фактах; они сталкиваются с выбором: доверять поставщикам новостей и другим публичным источникам правды. По этой причине некоторые ученые утверждают, что постправда относится не к отсутствию релевантности фактов, а связана с общественной тревогой по поводу статуса общепринятых фактов, служащих основой для демократии^[17][5].

Политические комментаторы и академические исследователи утверждают, что политика постправды набирает силу во многих странах, в частности в США, Великобритании, Австралии, Бразилии, Индии, России и др.

Термин «политика постправды», по-видимому, развился в связи с другими терминами, образованными в связке со словом «постправда», таких как «политическая среда постправды», «мир постправды», «эпоха постправды», «общество постправды», а также близких к ним терминов, таких как «общество постфактов» и «президентство постправды». В Оксфордских словарях предполагается, что первым термин «постправда» использовал сербско-американский драматург Стив Тесич в эссе, опубликованном в 1992 году в журнале The Nation. Тесич пишет, что после позорной правды об Уотергейте (1972—1974) более мягкое освещение скандала Иран-Контрас (1985—1987)^[18] и войны в Персидском заливе (1990—1991) демонстрирует, что «мы, как свободный народ, свободно решили, что хотим жить в мире постправды»^[19][20]. Однако, как отмечает Джейсон Харсин (2018), этот термин был распространён в академической среде ещё в 1990-х годах. Исследователь медиа Джон Хартли использовал термин «постправда» в названии главы «Журналистика в обществе постправды» в своей книге 1992 года «Политика изображений»^[6][21].

В 2004 году Ральф Кийес использовал термин «эпоха постправды» в качестве названия для своей книги. В этой работе он утверждает, что обман становится всё более распространенным явлением в современном мире, управляемом средствами массовой информации. По мнению Кийеса, ложь перестала считаться чем-то непростительным и рассматривается как нечто приемлемое в определённых ситуациях, что, вероятно, привело к началу эпохи постправды^[22]. В том же году американский журналист Эрик Альтерман, анализируя вводящие в заблуждение заявления администрации Джорджа Буша младшего после терактов 11 сентября 2001 года, писал о «политической среде постправды» и ввёл термин «президентство постправды»^[23]. Американский учёный Мустафа Баюми утверждал, что именно «война в Ираке 2003 года положила начало эпохе постправды, и в этом виноваты Соединённые Штаты». По мнению Баюми нынешнее положение вещей отличается, например, от ситуации времени Испано-американской войны (1898) и инцидента в Тонкинском заливе (1964). Начиная с 2002—2003 годов, благодаря созданию Управления специальных планов и поддержке идеологии «благородной лжи» неоконсерваторов, произошёл самый значительный сдвиг в данном аспекте: «аппарат лжи институционализировался»^[24]. Политолог Колин Крауч использовал термин «постдемократия» в своей одноимённой книге 2004 года, описывающей модель политики, где «выборы, безусловно, существуют и могут менять правительства», но «публичные избирательные дебаты представляют собой строго контролируемое шоу, которым управляют конкурирующие команды профессионалов, экспертов в методах убеждения, и на котором рассматривается лишь небольшой круг вопросов, выбранных этими командами». Крауч напрямую связывает «модель рекламной индустрии» политической коммуникации с кризисом доверия и обвинениями в нечестности^[25]. Вслед за Краучем исследователи демонстрируют роль профессиональной политической коммуникации в росте недоверия и формировании ошибочных убеждений, где стратегическое использование эмоций становится ключом к завоеванию доверия^[26].

Термин «политика постправды», возможно, впервые был введён блогером Дэвидом Робертсом в блоге Grist от 1 апреля 2010 года. Робертс определил его как «политическую культуру, в которой политика [politics] (общественное мнение и медийные нарративы) почти полностью оторвана от политики [policy] (сути законодательства)»^[27][28]. Термин «постправда» использовался философом Джозефом Хитом для описания выборов в Онтарио в 2014 году^[29]. Этот термин получил широкое распространение во время избирательных кампаний на президентских выборах 2016 года в США и на референдуме 2016 года о членстве Великобритании в Европейском союзе (2016)^[30][31][32]. Вслед за этим некоторые учёные используют термин «ситуация постправды» в отношении такой «ситуации в обществе и политике, в которой стерта граница между истиной и ложью, целенаправленно создаются факты и связанные с ними нарративы, эмоции важнее знаний, а участники социальной или политической жизни не заботятся об истине, доказательствах и свидетельствах»^[33].

Политика постправды берёт свое начало в реакции некоторых слоев общества на широкое распространение неолиберализма и других глобальных решений таких проблем, как изменение климата и пандемия COVID-19^[34], предлагаемых глобальными экономическими и политическими элитами^{[35][36][37][38]}.

В книге «Шесть граней глобализации: кто выигрывает, кто проигрывает и почему это важно», написанной двумя австралийскими учеными Антеей Робертс и Николасом Лампом, сравниваются и противопоставляются неолиберальный нарратив истеблишмента и наиболее распространённые реакции на него, такие как «левопопулистский нарратив», «нарратив корпоративной власти», «правопопулистский нарратив», «геоэкономический нарратив» и ряд «нарративов глобальных угроз»^[39].

Ряд академических исследований постправды рассматривают её как исторически специфическое явление, тесно связанное с изменениями в журналистике, социальном доверии, а также с новыми медиа и коммуникационными технологиями. В то же время ряд популярных комментаторов (экспертов и журналистов), приравнивают постправду к лжи или сенсационным новостям и считают, что это неточный или вводящий в заблуждение термин; некоторые призывают отказаться от него. В редакционной статье New Scientist говорится: «циник может задаться вопросом, стали ли политики на самом деле менее честными, чем раньше»; «выдумки, о которых когда-то шептались некоторые, теперь слышат все»^[40]. Дэвид Хелфанд, вслед за Эдвардом М. Харрисом, утверждает, что «лживое изложение информации на публику — не новость»; в условиях насыщенной технологиями среды изменились «знания аудитории» и «пределы правдоподобия». По его мнению, скорее речь должна идти об эпохе дезинформации, где такие пределы исчезли и каждый чувствует себя одинаково компетентным делать заявления, которые легко распространяются и передаются^[41]. Писатель Джордж Джиллетт предположил, что термин «постправда» ошибочно смешивает эмпирические и этические суждения, написав, а движение борьбы с «постправдой» является бунтом против «экспертного экономического мнения, ставшего заменой политическим суждениям, основанным на ценностях»^[42].

Тоби Янг на страницах The Spectator охарактеризовал этот термин как «клише», используемое избирательно, в основном левыми комментаторами, для нападок на универсальные идеологические предубеждения; по его словам, «мы все любители постправды и, вероятно, всегда ими были»^[43]. Журнал The Economist назвал этот аргумент «самодовольным», указав на качественное различие между положением вещей во время политических скандалов прошлого, таких как Суэцкий кризис (1956—1957) и дело Иран-Контрас (в время которых предпринимались попытки скрыть правду), и современной ситуацией, когда общедоступные факты просто игнорируются^[44]. Алексиос Манцарлис из Института Пойнтера отметил, что политическая ложь не является новым явлением, и выделил несколько политических кампаний в истории, которые сейчас можно было бы описать с использованием термина «постправда». Манцарлис описывает термин «постправда» как в некоторой степени механизмом преодоления для комментаторов, реагирующих на нападки как на что-то, затрагивающее основы их системы убеждений^[45]. Манцарлис также отметил, что интерес к проверке фактов никогда не был выше, предполагая, что по крайней мере некоторые отвергают политику «постправды»^[45][46].

Кэтрин Винер в статье для The Guardian отмечает, что, хотя фальшивые новости и пропаганда широко распространены, социальные медиа — это палка о двух концах. Хотя они способствуют распространению некоторой ложной информации, они также ограничивают распространение другой такой информации. В качестве примера она привела статью «Правда» (1989), опубликованную The Sun, содержащую ряд ложных утверждений касаемо трагедии на стадионе «Хиллсборо», а также связанное с этим сокрытие информации полицией. Винер отметила, что подобное трудно представить в эпоху социальных медиа^[47].

Решения проблемы политики постправды предложены в книге американского историка Софии А. Розенфельд «Демократия и правда: краткая история» (2019). Политологи Альфред Мур (Йоркский университет), Карло Инверницци-Аччетти (Городской университет Нью-Йорка), Элизабет Марковиц (Колледж Маунт-Холиок) и Зейнеп Памук (Колледж Сент-Джонс) выпустили обзор этой работы. Инверницци-Аччетти называет предложенные решения «средствами для преодоления растущего раскола между популизмом и технократией в современных демократических режимах»^[48]. Розенфельд выделяет семь аспектов потенциального решения проблемы политики постправды: этическое обязательство говорить правду и осуществлять публичную проверку факты; предписание не возобновлять дебаты по устоявшимся вопросам; борьба с дезинформацией со стороны социальных медиа; отказ от абсолюта свободы слова; защита целостности политических институтов; повышение информационной грамотности посредством образования; поддержка ненасильственного протеста против лжи и коррупции^[49]. Инверницци-Аччетти критикует решения Розенфельд, поскольку не видит ценности истины в политике. По мнению Инверницци-Аччетти, «Политическая функция истины заключается в оправдание власти, тогда как самоуправление основано на исключении истины из политической сферы — отсюда следует, что любая попытка истолковать демократию как „режим истины“ в конечном итоге обречена противоречить самой себе»^[48]. В ответ Розенфельд пишет, что «истина всегда будет проблематичным вторжением в любую демократию»; «демократии в действительности присущ скептицизм»^[48]. Альфред Мур отвечает, отмечая, что решением не станут лучшие организация и распространение знаний, популярных или экспертных, институты и практики конкуренции, им станут содержательные связи общих интересов и взаимных обязательств^[48].

• Чугров С. В. Эпоха постправды как новая реальность // Стратегические коммуникации в цифровую эпоху. Новые технологии: учебное пособие / под ред. Л. С. Сальниковой. — М.: Издательский дом «Научная библиотека», 2019. — С. 45—59.