Хадсон, Джеффри

Джеффри Хадсон (англ. Jeffrey Hudson; 14 июня 1619, Окем, Ратленд, Англия — ок. 1682) — придворный карлик английской королевы Генриетты Марии Французской.

Родившийся в семье провинциального мясника, Джеффри Хадсон с раннего детства отличался чрезвычайно малым ростом при полной телесной пропорциональности, что привлекло внимание знати. В семилетнем возрасте он оказался при дворе герцогини Кэтрин Вильерс и вскоре был подарен английской королеве Генриетте Марии Французской, став её приближённым и придворным артистом. Служба при дворе дала ему образование и известность, он участвовал в придворных спектаклях и дипломатических поездках. Придворная жизнь вместе с тем вовлекла его в опасные события эпохи Карла I. Во время гражданской войны в Англии он сопровождал королеву в изгнании, участвовал в дуэли, где убил брата капитана королевской гвардии и за это был изгнан, а затем попал в плен к берберским пиратам, продавшим его в рабство в Северную Африку, где Хадсон провёл около двадцати пяти лет. Вернувшись в Англию после Реставрации Стюартов, Джеффри Хадсон стал жертвой антикатолического заговора и, будучи уже немолодым человеком, был брошен в тюрьму. Принято считать, что Хадсон умер в 1682 году, оставшись в памяти как «чудо века» и один из самых необычных персонажей двора Карла I и его супруги.

Хадсон занял уникальное место при дворе Карла I и Генриетты Марии: он был единственным придворным карликом XVII века, которого неоднократно изображали в живописи и литературе. Он удостаивался чести быть изображённым вместе с монархами и позировать для персональных портретов. Зачастую его образ использовался художниками и писателями для выражения сложных идей — от символики власти и придворной иерархии до завуалированной политической сатиры. В портретах Даниэля Мейтенса Старшего и Антониса Ван Дейка миниатюрность Хадсона намеренно сталкивается с языком аристократического портретного канона, создавая напряжение между физическим масштабом и социальным значением. В более поздней литературе и массовой культуре Хадсон закрепился как двойственный символ ушедшей эпохи — одновременно объект насмешки и живое напоминание о придворном мире Стюартов.

Несмотря на активное участие Хадсона в придворных театрализированных представлениях, историки театра и танца долгое время игнорировали его как актёра, сводя его фигуру к категории «карлика королевы». Это объясняется тем, что его воспринимали не как актёра или танцора, а прежде всего как придворную диковину, чья физическая особенность заслоняла профессиональные навыки. Между тем Хадсон систематически выступал в придворных масках на протяжении почти пятнадцати лет, получал специальную танцевальную подготовку и исполнял роли, написанные ведущими авторами своего времени. Его сценические образы — комические и пародийные — точно вписывались в структуру жанра и придворную иерархию. Хадсон был одной из самых узнаваемых фигур придворной сцены каролинской эпохи, даже если его значимость долгое время недооценивалась в научной традиции.

В 1611 году Джон Хадсон, будущий отец Джеффри, жил в английском городке Окем в графстве Ратленд. Из записей известно о его женитьбе 11 июня 1611 года на девушке по имени Мэри Браун. Доподлинно неизвестно, жил ли Джон Хадсон в Океме раньше или приехал сюда в поисках работы, так как до женитьбы он не упоминается в приходских записях, также нет записей о его братьях или сёстрах или о похоронах родителей. В то время Окем был центром скотоводчества и будучи мясником и забойщиком, Джон нашёл здесь работу. Современники описывали его как крепкого, коренастого, жизнерадостного и общительного человека, он жил в домике с одной комнатой, больше походившем на лачугу. В июне 1615 года Мэри родила первенца, но месяц спустя скончалась. В январе 1616 года Хадсон с маленьким ребёнком на руках женился повторно на Люси Ройс, двадцатиоднолетней девушке из состоятельной семьи. В декабре Люси родила мальчика, в честь отца названного Джоном, а в июле 1618 года у семьи родилась дочь Аннис, которая умерла при родах. Джеффри Хадсон появился на свет 14 июня 1619 года, крестили его, вероятно, в этот же день, так как в то время была высока детская смертность.

Вскоре после рождения Джеффри рядом с Окемом поселился знатный житель. За баснословные деньги большой охотничий дом Бёрли-он-зе-Хилл купил влиятельнейший человек — Джордж Вильерс, 1-й герцог Бекингем, звезда и авантюрист, за короткое время сделавшийся фаворитом короля Якова I^[2]. Гостями Бекингема были сплошь представители знати, привыкшие к лондонским развлечениям, в числе которых были спектакли, турниры и всевозможные зрелища. Поэтому, когда они приезжали в Бёрли, гостеприимный герцог решил, что им не будет недоставать развлечений. Помимо охоты, рыбалки и верховой езды, герцог представил одно из своих любимых развлечений — травлю быков. Организовывать такие зрелища было поручено отцу Джеффри, Джону Хадсону^[3].

Ко второй половине 1620 года Джон и Люси Хадсон стали понимать, что их маленький сын Джеффри отличается от других детей — он перестал расти. Для авторов XVII века Джеффри Хадсон был чудом природы, они восхищались разницей в росте между ним и его родителями и выдвигали самые удивительные теории, объясняющие его происхождение. По словам современников, Джеффри был вполне пропорционален и очень красив. Томас Фуллер описывает его так: «Он был без каких-либо уродств, совершенно пропорционален, тогда как карлики, пигмеи в одной части тела, часто оказываются гигантами в другой»^[4]. Томас Хейвуд, вероятно, видевший Джеффри при королевском дворе, описывает его как «одного из самых красивых, аккуратных и пропорционально сложенных маленьких людей, которых когда-либо создавала Природа». К семи годам рост мальчика составлял не более 18 дюймов (около 46 см)^[5].

Весть о необычном мальчике разнеслась по всей округе и семилетнего Джеффри захотела увидеть сама герцогиня Кэтрин Вильерс. Очарованная мальчиком, она приняла его ко двору. В тот же миг Джеффри, как пишет Фуллер, «был возвышен — не ростом, а положением: из бедняка он перешёл в шёлк и атлас, и ему были назначены два слуги»^[4]. Как бы то ни было, Джеффри не пришлось долго оставаться в Бёрли. Единственное упоминание о каком-либо инциденте, связанном с его службой в имении герцога — невероятная история, рассказанная Генри Стоункаслом на страницах Universal Spectator в 1732 году. В этой статье рассказывается, как какие-то шутники украли у старухи кота по кличке Раттеркин, убили его, освежевали и нарядили Джеффри в эту шкуру. Когда старуха предложила своему коту кусок сыра, Джеффри якобы ответил: «Раттеркин сам найдёт себе пропитание, когда голоден», — и сбежал вниз по лестнице^[6].

Дата и место представления Джеффри Хадсона королеве Генриетте Марии Французской, жене нового короля Англии Карла I, остаются доподлинно неизвестны. Известно, что к Рождеству 1626 года Джеффри Хадсон уже находился в Денмарк-хаусе, резиденции королевы в Лондоне. Райт отмечает, что его представили королеве, — когда мальчику было «больше семи лет», что отсылает к периоду после июня 1626 года. Он также утверждает, что представление Хадсона состоялось в Бёрли-он-зе-Хилл, однако сведения о пребывании двора в Бёрли в 1626 году отсутствуют^[7]. Если король c королевой не отправились в Бёрли, то Джеффри должны были привезти к ним. Вероятно, именно в начале ноября 1626 года Джеффри прибыл в Лондон. В любом случае, Карл I и его супруга Генриетта Мария Французская стали свидетелями удивительного номера с пирогом. Герцог Бекингем был фаворитом короля, предположительно, его любовником, что не радовало королеву, и герцогиня решила преподнести ей Джеффри в качестве примирительного подарка от одной обиженной жены для другой^[8]. Нет описаний самого момента, что произошёл на ужине, устроенном Бекингемом в честь короля, однако, все источники сходятся на том, что из холодного пирога с олениной на глазах у гостей появился облачённый в доспех маленький человек, поклонился и прошёлся по столу. Королеву позабавила его живость и она пригласила его к себе на службу, выделив ему собственного слугу и поручив заботу о своём питомце — обезьянке по имени Паг^[9][10][11].

Прибытие Хадсона в Денмарк-хаус изменило его жизнь. Он получил одежду и образование, «достойные джентльмена»^[12]. С первых же лет службы мальчика при дворе его регулярно упоминают в письмах, стихах и документах как «Маленького Джеффри» (англ. Little Jeffrey), почти всегда добавляя «карлик» (англ. the dwarfe) или «карлик королевы» (англ. the Queen’s dwarf). Эти наименования подчёркивали его идентичность как придворного «чуда» и одновременно принадлежность королеве^[13]. Джеффри быстро нашёл своё место при дворе в роли артиста. Он подружился с привратником Уильямом Эвансом — великаном ростом семь с половиной футов (около 2,3 метра). Эванс родился в Монмутшире в Уэльсе и сменил на посту королевского носильщика другого гиганта, Уолтера Персонса. Первая зафиксированная встреча Джеффри с Уильямом Эвансом произошла всего через несколько недель после его прибытия ко двору^[14].

Во дворце королевы разыгрывались маски: это был особый вид придворного искусства, расцвет которого пришёлся на XVII век. Маска представляла собой отчасти игру, отчасти танец, отчасти оперу. Прежде всего, она была визуальным развлечением, парадом спецэффектов и эффектных костюмов на фоне богато украшенных декораций и специально написанной музыки. Это была во многом аристократическая форма искусства: участники, как правило, принадлежали к высокообразованной аристократии, а роли часто исполняли король, королева и принцы. По сути своей маска была призвана дать знати возможность переодеться и «поиграть в спектакль». Генриетта Мария была приверженницей сценического искусства и танцев, и на протяжении всего её правления в Денмарк-хаусе и Уайтхолле редко обходились без театральной постановки или готовящейся маски. Карл I со временем сам стал активным сторонником масок^[15].

Маска королевы после прибытия Джеффри во дворец проходила 23 ноября 1626 года. Хотя ни сценария, ни названия той маски не сохранилось, она, по-видимому, включала значительную долю юмора, особенно в сценах, где гигант Уильям Эванс играл роль великана Гаргантюа из «Гаргантюа и Пантагрюэля» Франсуа Рабле. В одной из сцен великан садился на край сцены, из огромного кармана пальто он доставал буханку хлеба, а из другого кармана вынимал не кусок сыра, а Джеффри, и делал «бутерброд»^[6]. На маленьком человечке были костюм и плащ, сшитые специально для этого случая. Всего через две недели после появления из пирога Джеффри ростом 46 сантиметров и семи лет от роду вновь появился на публике с гигантом Эвансом^[16]. Джеффри упоминается ещё в трёх масках, хотя Эванс ни в одной из них не фигурирует. Однако существование их совместного выступления подтверждает не только описание у Фуллера^[17], но и косвенно ордер из Государственного архива Великобритании на заказ «наряда и плаща для Джеффри-Карлика» и «наряда для Большого Носильщика», датированным Рождеством 1627 года. Исследователь Ник Пэйдж считает, что хотя это и нельзя считать бесспорным доказательством описываемой сцены, это, по его мнению, соответствует характеру раблезианских сцен, учитывая, что события с пирогом произошли всего несколькими неделями ранее и такая шутка могла быть простой и очевидной^[16]. Хадсона и Эванса часто видели вместе, в их честь даже были названы несколько лондонских пабов. В сентябре 1635 года к этому необычному дуэту присоединится Томас Парр, утверждавший, что ему 151 год. Вместе их называли «Тремя чудесами века» (англ. Three Wonders of the Age)^[8][18].

В апреле 1627 года Джеффри сопровождал Генриетту Марию в Уайтхолл, главную королевскую резиденцию того времени, где он присутствовал на травле быков. В Денмарк-хаусе, где поселился Джеффри, ему назначили слугу, который в домовых книгах записан как Джереми Григгори, но который подписывался как Жером Грегуар. Вероятно, это был один из французских слуг королевы, привезённых ею с родины в 1625 году и один из немногих, кого ей разрешили оставить. Жером оставался его слугой в течение последующих пятнадцати лет. Вначале Жерому выплачивалось жалованье непосредственно от казначея королевы, однако повзрослев, Джеффри уже сам платил своим слугам. Не осталось записей об обучении Хадсона, но он мог получить начальное образование под руководством школьного учителя, работавшего в Денмарк-хаусе. Джеффри умел читать и писать, и, вероятно, выучил французский; сама Генриетта Мария никогда хорошо не говорила по-английски. Более того, мальчик был окружён французами, поскольку его ещё одной наставницей была мадам Гарнье, кормилица королевы^[19]. В том же году, как сообщает сохранившееся письмо, 17 июня 1627 года в Сомерсет-хаусе с Хадсоном произошёл опасный случай: «Маленький Джеффри, карлик королевы, на днях выпал из окна… Королева приняла это так близко к сердцу, что в тот день не одевалась». Все светские мероприятия дня были отменены, пока королева тревожилась о травме своего юного подопечного^[20].

В течение всего этого периода Хадсон участвовал в повседневной жизни двора, часто выступая в качестве официального члена свиты королевы^[21]. После убийства лорда Бекингема король и королева сблизились. 13 мая 1629 года Генриетта Мария родила мальчика, однако во время родов не получила квалифицированной помощи. Роды начались преждевременно и местная акушерка, доставленная к королеве, была так напугана присутствием королевской особы, что тут же упала в обморок. После короткого спора между королём и духовником королевы о том, какой обряд крещения использовать, ребёнка в итоге окрестили Чарльзом Джеймсом и приняли в англиканскую церковь, но спустя час он умер^[22]. Это сильно повлияло на королеву. Джеффри отправился с королевой в Танбридж-Уэллс, чтобы завершить её выздоровление, но Генриетта Мария так заскучала, что решила вернуться домой. По дороге она остановилась в одном из своих любимых дворцов, Оутлендс, недалеко от Уэйбриджа в графстве Суррей. Узнав о её намерении, Карл нанёс ей неожиданный романтический визит. Когда стало известно о второй беременности королевы, решили не рисковать и сообщили мадам Перонн, лучшей акушерке Франции. Она собиралась прибыть в Англию к первым родам, но из-за их преждевременности даже не успела отплыть из Франции. Теперь ей было приказано подготовиться заранее. Заранее было собрано посольство, которое должно было отправиться во Францию и привезти оттуда акушерку. Среди членов этого посольства был и десятилетний Джеффри^[23].

Посольство прибыло во Францию, где Джеффри был встречен с восторгом. Роскошные салоны парижского двора никогда не видели ничего подобного, мальчик был осыпан подарками и вниманием, особенно Марией Медичи, матерью английской королевы, а придворные дамы одарили его драгоценностями на сумму около двух тысяч фунтов. Это поразительная сумма для человека, который всего несколько лет назад жил в доме, годовой доход которого не превышал десяти фунтов. К середине марта посольство было готово к возвращению. Мадам Перонн собиралась отплыть в Англию, как и десять католических монахов-капуцинов по договорённости королевы с королёму. Они прибыли в Кале 18 марта и сели на барк, переправа через Па-де-Кале должна была занять всего несколько часов^[25].

В 1620–1630-х годах фламандский порт Дюнкерк был независимым фламандским государством и базой корсаров, которые под протекторатом Испании нападали на торговые корабли: дюнкеркцы были настоящим бедствием для судоходства в Ла-Манше. На обратном пути из Франции пираты захватили королевский корабль, похитив Джеффри, мадам Перонн, Жана Гарнье, учителя танцев Рокана и капитана корабля. Капуцинов оставили, поскольку посчитали их недостаточно ценными. Пленников доставили в Гравлин. 20 марта мэр Дувра отправил в Лондон отчёт, в котором рапортовал о нападении на корабль и взятии пассажиров в заложники. В документе упоминается, что Джеффри вёз с собой драгоценности на сумму, не менее чем 2000 фунтов стерлингов и повозку с дорогими товарами^[9]. Англия и Испания всё ещё юридически находились в состоянии войны. Понимая, что этот инцидент может подорвать переговоры о договоре между двумя державами, инфанта Изабелла Клара Евгения, штатгальтер испанских провинций Нидерландов, поспешила обеспечить освобождение пленников^[26][27]. Спустя несколько дней их отпустили на свободу и отправили через границу во Францию. Через два дня Джеффри с остальными вернулись в Англию. Королева была настолько расстроена, что один из придворных жаловался, будто похищение вызвало «больше волнений при дворе, чем потеря целого флота». Согласно некоторым источникам, королева возместила убытки Джеффри^[28].

В 1641 году Джеффри был распорядителем брачной церемонии дочери короля Марии и Вильгельма II Оранского. Принц Карл привёл юного принца Вильгельма, облачённого в ночную рубашку, в покои его жены. Комната уже была полна людей: с одной стороны кровати сидела королева, с другой — король, а по углам толпились придворные, желающие посмотреть на церемонию. Невесте на тот момент было всего девять лет, но по этикету «освящение брака» требовало, чтобы принц лёг рядом со своей супругой в обнажённом виде. Но когда это попытались устроить, оказалось, что ночная рубашка невесты была зашита до самых щиколоток — мера предосторожности, предусмотренная заранее. К растерянному голландцу пришёл на помощь Джеффри, который в роли шута достал подготовленные заранее ножницы, вручил их принцу и пригласил разрезать рубашку^[29][30]. Торжества по случаю свадьбы были сдержанными и недолгими, посколько в стране разгоралась революция^[31].

К 1641 году Джеффри получал жалование от королевы — пятьдесят фунтов в год, выделенных на «его питание и слугу». Жером Грегуар всё ещё числился при нём, но, вероятно, был повышен: новым камердинером стал Томас Александер. Томас получал двадцать фунтов в год из жалованья Джеффри, а его жена, Элизабет Александер, присматривала за Сарой Холтон, низкорослой девушкой при дворе её величества. Англия к тому времени была охвачена волнениями. Денмарк-хаус ощущался иностранным посольством в враждебной стране. Лондон погряз в антикатолической истерии, и большая часть подозрений обрушивалась на королеву и её «еретический» двор. Настроения в городе становились всё тревожнее, появлялись таинственные знаки вроде надписи, гласящей, что дворец Уайтхолл «скоро сдаётся внаём». Мария Медичи получала анонимные угрозы, одна из которых предупреждала, что отправитель «прогонит Папу и Дьявола из Сент-Джеймса вместе с твоей дочерью, королевой, матерью демонов»^[32].

К середине 1641 года положение Генриетты Марии ухудшилось. Она хотела поехать во Францию на лечение, но парламент запретил поездку, подозревая, что она вывезет драгоценности для набора армии. Позже, поселившись в Оатлендсе, королева столкнулась с растущим недоверием: парламент потребовал передать детей под свой надзор, опасаясь, что она их увезёт. Она отказалась. Постоянно ходили слухи, что королева пытается покинуть страну. В ноябре 1641 года вспыхнуло крупное восстание в Ирландии, где местные жители поднялись против английских и шотландских поселенцев. Эта резня потрясла Англию, парламент обвинил католиков, назвав мятеж «восстанием королевы». Её духовник, отец Филипп, был арестован за отказ присягнуть на протестантской Библии. Парламент не доверял королю командование армией и потребовал сменить советников, на что получил отказ Карла. 1 декабря 1641 года парламент передал королю Великую ремонстрацию — акт из 204 статей, перечислявших злоупотребления королевской властью. Пошли слухи, что судят и королеву. 3 января 1642 года Карл попытался ответить силой: приказал арестовать пятерых депутатов парламента, но им удалось скрыться. Инцидент обернулся катастрофой для королевской четы: в Лондоне вспыхнуло восстание, и Карл с двором был вынужден бежать из столицы. Джеффри покинул Лондон почти на тридцать лет^[33].

После прибытия в Хэмптон-корт было решено, что королева отправится в Голландию — якобы для сопровождения принцессы Марии к её новому супругу, но на деле — просить деньги для теперь уже почти неизбежной войны. Но Фредерик Генрих Оранский дал понять, что не желает ни расходов, ни политических осложнений, связанных с пребыванием Генриетты Марии в стране. В письме мужу она в числе прочего упоминает голландского посла, которого Карл должен был помнить по случаю, когда этот посол поцеловал руку Джеффри, приняв его за четырёхлетнего сына королевы (Джеффри было уже пятнадцать)^[34]. К лету 1642 года королева Генриетта Мария начала закупать оружие, а Карл вскоре начал гражданскую войну, подняв свой штандарт в Ноттингеме. 2 февраля 1643 года Джеффри с королевой наконец отплыли в Англию и добрались до её берегов спустя 9 дней после ужасного шторма. В Бридлингтоне они были обстреляны с моря шестью парламентскими кораблями. Королева с соратниками сумела уйти от парламентских войск и двинулась на юг, где 13 июля соединилась с войском Карла в долине при Кейнтоне. Джеффри Хадсон получил от королевы звание капитана конницы. Фуллер, описывая 20 лет спустя Хадсона, отмечал его храбрость^[4], однако нет свидетельств участия Хадсона в сражениях гражданской войны^[35].

В 1644 году королева бежала во Францию, вместе с ней был и Джеффри, который снова оказался здесь впервые со времён посольства 1629 года. Анна Австрийская приняла беглецов и разместила их в Лувре. Вскоре Генриетта Мария со свитой переселилась в Сен-Жерменский дворец, выделенный специально для неё. К осени они отправились в Бурбон, где королева принимала целебные воды. Позднее она со своим двором перебралась в соседний Невер, разместившись там в Отель-де-Виль^[36].

При менее формальной атмосфере двора кавалеры подшучивали над Джеффри, и он вызвал на дуэль Чарльза Крофтса, брата капитана королевской гвардии Уильяма Крофтса^[37]. При Ришельё дуэли были распространены, хоть он и попытался положить конец этой привычке суровыми мерами: даже сам вызов на дуэль мог стоить дворянину его должности, половины имущества и трёх лет изгнания. В 1643 году, в очередной попытке обуздать охватившую Францию дуэльную эпидемию, первый министр Франции Джулио Мазарини издал указ против дуэлей. О самом Чарльзе Крофтсе почти ничего не известно. В описаниях дуэли даже не упомянуто его имя, и исследователи определили его личность методом исключения, сопоставив с годами жизни и положением его братьев. Дуэль была назначена в парке, окружавшем замок. Восприняв дуэль с Джеффри как шутку, Крофтс явился на неё с большим шприцем-помпой для воды. Когда присутствующим стало понятно, что намерения Хадсона не были шуткой, секунданты Крофтса вручили ему пистолет и усадили на коня. После сигнала лошади Хадсона и Крофтса двинулись навстречу друг другу. Джеффри убил противника выстрелом в голову. Дуэль была датирована 16 октября 1644 года, неделю спустя о ней написала газета Perfect Occurrences. Генриетта Мария в своём письме к Мазарини от 20 октября писала, что сообщала о случившемся королеве Франции и просила министра помощи в том, чтобы самой распорядиться делом по своему усмотрению, ссылаясь на то, что оба дуэлянта — её слуги и оба англичане^[38]. Ответ Мазарини не сохранился, к тому же весь октябрь он страдал от сильной лихорадки (вероятно, тифа), которая чуть не стоила ему жизни. Вероятно, решение было оставлено за Генриеттой Марией. Джеффри было велено покинуть Францию. Проводя аналогии с «вечным изгнанием» фаворита королевы Генри Джермина, исследователь Ник Пэйдж предполагает, что таким образом она пыталась спасти Джеффри от мести друзей убитого, которые могли пожелать вызвать Хадсона на дуэль. В конце октября 1644 года Джеффри Хадсон покинул замок в Невере и отправился обратно в Англию^[39][37].

Дальнейшая жизнь Джеффри Хадсона становится трудна для изучения, поскольку он покинул королевский двор. Известно, что к началу ноября Генриетта Мария уже вернулась в Париж, имя Джеффри в каких-либо документах её двора больше не упоминается. Известно, что корабль, на котором Джеффри плыл в Англию, был захвачен берберскими пиратами. В XVII и XVIII веках эти пираты наводили ужас на западные моря. Их корабли были быстрее и легче торговых, испанские хронисты сравнивали их галеры с рыбами. Корсары нападали от Исландии до Канарских островов — везде, где можно было грабить и захватывать людей в рабство. Они поднимались по Ла-Маншу до самого острова Уайт, особенно сильно страдало западное побережье Англии. Неизвестно, куда именно пираты увезли Джеффри. Сам он позже рассказал историку Джеймсу Райту, что будучи захваченным турецким пиратом был увезён в Барбарию (собирательное название для ряда североафриканских государств), где его продали, и он провёл в рабстве многие годы. Если Джеффри пленили турки, то его могли отвезти в Алжир, Тунис или Триполи, находившихся под властью Османской империи^[40]. Отсутствие каких-либо упоминаний о нём в английских источниках даёт предположить, что его плен длился долго, за 25 лет, прошедших с осени 1644 года Хадсон нигде не появляется^[41]. Доподлинно неизвестно, кто и как выкупил и освободил его, но за годы плена его рост увеличился более чем в два раза^[42].

Единственным достоверным доказательством возвращения Джеффри в Англию стала расписка, датированная 1669 годом и хранящаяся в Государственном архиве Великобритании. Это единственный сохранившийся документ, подписанный самим Джеффри (как Geffrie Hudson)^[43]. В расписке говорится:

9 мая 1669 года
Получил от мистера Тансалла и мистера Кристиана пять фунтов, причитающихся мне за день Благовещения, по пенсии, пожалованной мне высокородным Джорджем, герцогом Бекингемом^[43].

Оригинальный текст (англ.)

May the 9th 1669

Receiving then from Mr Tunstall and Mr Cristian five pounds due to me at Lady day last paste for a pension given to me from the right noble George Duke of Buckingam.

Вероятно, в 1669 году Джеффри жил в родном Океме, куда вернулся после освобождения из рабства. Его отца уже не осталось в живых. В том же году пришли печальные вести из Парижа: умерла Генриетта Мария. Одним из тех, с кем Джеффри мог встречаться в Океме, был сын местного викария Джеймс Райт, впоследствии написавший первую историю графства Ратленд — The History and Antiquities of the County of Rutland. Эта книга, впервые изданная в 1684 году, стала главным источником сведений о жизни Джеффри. В 1678 году Джеффри решил вернуться в Лондон. Райт не объясняет причин этого решения, ограничившись фразой: «обстоятельства вынудили его переселиться и жить в Лондоне»^[10]. Ещё одной причиной отъезда Джеффри из Окема, помимо скудной и нерегулярной пенсии от 2-го герцога Бекингема, могла стать смерть его брата Самуэля в июле 1676 года. После этого Джеффри оказался единственным из своих братьев, кто всё ещё был жив^[44].

Джеффри возвращался в Лондон, переживший страшную чуму 1665–1666 годов, которая унесла жизни более ста тысяч человек, и Великий пожар, уничтоживший почти весь Сити. Когда город отстраивали заново, на одной из гостиниц на Ньюгейт-стрит появилась новая вывеска — каменный рельеф с изображением великана Уильяма Эванса и карлика Джеффри Хадсона, когда-то выступавших вместе в придворных масках. Таких вывесок «Королевский носильщик и карлик» (англ. King’s Porter and Dwarf) в старом городе было несколько, но именно эта сохранялась дольше всех — до начала XX века. В 1816 году дом, на котором располагался рельеф, принадлежал шляпнику по фамилии Пейн, а к концу XIX века, когда улицу перестраивали, барельеф перенесли на новое здание по адресу Ньюгейт-стрит, 78. Барельеф ещё был там в 1909 году, однако не дожил до наших дней. Сохранилось несколько гравюр, воспроизводящих этот барельеф со стены^[45].

Королевский двор изменился не меньше, чем сам Лондон. Карл II был совсем не похож на своего казнённого отца, а его окружение жило в куда более суровой и циничной политической атмосфере. Король был восстановлен на троне, но лишь по приглашению парламента. Карл обещал амнистию для всех, кроме подписавших смертный приговор его отцу. Как только он взошёл на трон, парламент принял «Акт о прощении и забвении», призывая страну двигаться вперёд и прекратить распри^[46]. Впрочем, время возвращения Джеффри в Лондон оказалось крайне неудачным. Город был охвачен волнениями, вызванными антикатолическим заговором Титуса Оутса. Если Хадсон приехал в Лондон, чтобы искать расположения при дворе, он, разумеется, должен был ссылаться на свои прежние связи с Генриеттой Марией. Но именно эти связи и обернулись против него. Как известный католик и роялист, Джеффри был брошен в тюрьму Гейтхаус, где проведёт два года^[47][48].

В 1680 году его освободили и даже выплатили небольшую пенсию за прежние заслуги. Записи об этом сохранились в отчётах о «тайных выплатах» Карла II. Название документов может ввести в заблуждение, ведь Джеффри не был шпионом, и многие суммы, внесённые в эти книги, были безвозмездными выплатами придворным и слугам. Первая такая запись датирована 7 июня 1680 года: «Капитану Джеффри Хадсону, в виде свободного дара и пожалования — 50 фунтов». Спустя два месяца в отчёт была внесена вторая и последняя выплата: «Капитану Джеффри Хадсону, в виде дара — 20 фунтов»^[49]. Райт пишет, что после освобождения из тюрьмы Хадсон прожил недолго и умер «около двух лет назад». Судя по всему, Райт не знал точной даты смерти Джеффри. Но поскольку книга Райта вышла в 1684 году, делается предположение, что «два года назад» — это 1682-й год^[10]. Ник Пейдж делает предположение, что Райт завершил рукопись раньше, и потому 1681 год считается последним, когда о Джеффри что-либо известно. Дата и место его смерти остаются тайной. Исследователи предполагают, что он мог быть похоронен в безымянной или общей могиле на одном из католических или англиканских кладбищах^[50]. Капитан Джеффри Хадсон, которого драматург Томас Хейвуд называл «самым красивым, изящным и пропорциональным малым, какого создала Природа», умер в безвестности^[42]. Многие авторы, включая историка Томаса Фуллера^[4], описывая историю Джеффри, упоминали тот факт, что он родился в самом маленьком графстве Англии, девиз которого — Multum in parvo (лат. Многое в малом) — как бы подытоживает жизнь Джеффри Хадсона^[51].

Обилие произведений, посвящённых Джеффри, равно как и более общих поэтических текстов о карликах, по-видимому, является преимущественно феноменом XVII века. Его появление могло быть стимулировано публикацией английских версий истории о Томе Тамбе^[52], откуда мог быть позаимствован ряд деталей, неоднократно повторяемых в различных источниках о Джеффри Хадсоне^[53][12]. В 1621 году в Лондоне была напечатана 40-страничная брошюра The History of Tom Thumbe, авторство которой приписывается Ричарду Джонсону. Сам Мальчик-с-пальчик (англ. Tom Thumb) был персонажем народных английских сказок ещё в XVI веке. Первые издания представляли собой дешёвые чапбуки — небольшие книжки с ксилографическими иллюстрациями, рассчитанные на массовую аудиторию. В этих народных повествованиях сюжет связывался с артуровским циклом, а Том изображался рыцарем, посвящённым самим королём Артуром^[52].

Облик Джеффри Хадсона, привлекавший внимание современников своей необычностью и положением, неоднократно отражался придворными художниками на их картинах. Рядом с Генриеттой Марией были и другие карлики, но ни один из них не удостоился такого почёта, как Джеффри. Он пользовался особым статусом при дворе и королева любила его. Хадсон был единственным придворным карликом, чьи портреты заказывала королева. Более того, это единственный карлик XVII века, ставший объектом настолько широкого художественного внимания и оставивший свой след в живописи, графике и литературе^[52]. В то время как других карликов обычно изображали единожды — фиксируя их необычное телосложение — Хадсону посвящена целая серия портретов. Единственный, кто мог бы приблизиться к нему по числу изображений, — другой придворный карлик Карла I, художник Ричард Гибсон. Жизненный путь обоих и их портреты показывают, что они ценились при дворе не только из-за физической особенности, но и как фигуры определённого придворного статуса^[54]. Джеффри обладал привилегией: он был единственным слугой при дворе Карла и Генриетты Марии, регулярно удостаивавшимся отображения как живописных, так и литературных произведениях, а также получал роли в придворных театрализированных представлениях. В королевском доме того времени числилась целая армия слуг из примерно 1800 человек, причём обычно одновременно служило около половины из них, а только в свите королевы насчитывалось 172 человека^[55].

В описях выплат придворному художнику Даниэлю Мейтенсу Старшему зафиксировано, что в 1628 году он создал три двойных портрета королевы Генриетты Марии и Джеффри. Один предназначался Мадам Нурис (вероятно, кормилица Франсуаз де Монбодьяк), второй — Елизавете Стюарт, третий — герцогине Саксонской (вероятно, речь о Магдалене Сибилле Прусской). Все три работы считаются утраченными. Каждый из портретов стоил 80 фунтов стерлингов, что по тем временам было огромной суммой, вдвое превышавшей обычную оплату Мейтенсу за портрет короля или королевы. В документах Мейтенса нет упоминаний о других слугах, изображённых с монархами — ни на двойных портретах, ни отдельно. Историк исскусства Эрин Гриффи предполагает, что решение королевы изображать подле себя Джеффри и заказывать его портреты в этот период осмысленно, так как в 1628 году у неё ещё не было детей, а спустя год она пережила выкидыш. Поэтому, по версии исследователя, Джеффри здесь мог выполнять роль «суррогатного сына» для молодой королевской супруги Свидетельствуют в пользу этой точки зрения и получательницы портретов, — исключительно женщины, что могло подчёркивать подходящий именно для женского придворного обмена дарами сюжет госпожи с ребёнком, роль которого в этот момент заменял маленький слуга^[13].

Эпизод с морским пленением Джеффри дюнкерскими пиратами в 1630 году вдохновил начинающего придворного писателя Уильяма Давенанта на написание сатирической поэмы Jeffreidos, стилизованной под героический эпос, в котором мальчик представлен в комическом виде^[10][6][56]. Произведение состоит из двух песен, каждая из которых занимает немногим более ста строк. В первой песне Джеффри представлен как трус, прячущийся в трюме потрёпанного корабля и боящийся сразиться со своими похитителями. Но он не раскрывает государственных секретов под давлением испанского капитана Дона Диего и не объясняет причины визита во Францию. Хотя дюнкеркские корсары были фламандцами по происхождению и языку, Давенант называет их капитана «хитрым Диего»; это наименование призвано разжечь скрытую испанофобию у английского читателя^[27]. Но даже при допросе испанским монахом, пытавшимся обвинить Джеффри в ереси, мальчик остаётся непреклонным. Раздосадованные, они отправляют мальчика в Брюссель на крошечной собачке. Во второй песне описываются страдания карлика в плену. Его болонка спотыкается о волос и разбивается насмерть, оставляя Джеффри лежать на земле под насмешками испанцев. Затем Джеффри вступает в поединок с полуслепым индюком и с криком «St. George for England!» бросается на птицу, хотя и наносит ей крайне слабый урон. Силы в сражении неравны, и на помощь Джеффри приходит мадам Перрон. Акушерка спасает его, и Давенант заканчивает поэму обещанием опубликовать третью часть и продолжение истории. Помимо различных элементов фарса, Давенант использует в своём рассказе и классические мотивы. Дуэль с индюком — пародия на древнегреческий миф о пигмеях, сражающихся с журавлями. Согласно легенде, пигмеи жили в Индии, где убивали журавлей и забирали их яйца и птенцов. Птицы поклялись отомстить своим врагам, и завязалась жестокая битва, после которой журавли победили пигмеев. Интересно, что Джеймс Битти, переведя историю пигмеев в 1762 году, назвал их восемнадцатидюймовым ополчением (англ. eighteen-inch militia). Поэма стала популярной и входила в число наиболее часто упоминаемых и цитируемых произведений Давенанта^[57]. После сообщения о похищении Джеффри на море преподобный Джозеф Мид с нетерпением ждал, когда сможет прочитать этот текст. Из своего кембриджского колледжа 24 апреля 1630 года он писал: «Есть поэма, которую я ещё не видел, под названием Jeffreidos, описывающая поединок между Джеффри, карликом королевы, и индюком в Дюнкерке»^[58]. Современному читателю популярность такой поэмы может показаться загадочной, однако исследователем Майклом Паркером отмечается, что этот текст был завуалированной критикой внешнеполитического курса британской короны начала 1630-х годов, а сам Хадсон в произведении выступал в роли сатирического заместителя Карла, когда прямая критика власти была непозволительна^[59]. По мнению учёного, Давенант в этой поэме использует фигуру карлика не просто для пародирования современной писателю политики, но и для того, чтобы направлять её; он манипулирует фактами пленения Джеффри, намечая путь «освобождения» нации от фрустрации и стыда, порождённых её позорной пассивностью. Здесь, считает Паркер, Давенант ступал на опасную почву: временами неясно, подражает ли карлик Карлу или же Карл — карлику. Но именно в этой дерзости Jeffereidos показывает, что пространство, допускаемое при дворе для инакомыслящих голосов, не всегда было столь узким, как принято полагать^[60].

Несмотря на то, что Джеффри стал объектом насмешек в пародийной поэме Давенанта (и, возможно, в масках), его благополучное возвращение из недолгого дюнкеркского плена, по-видимому, стало поводом для более почтенного увековечения в живописи. Вскоре после возвращения посольства королева заказала портрет работы Мейтенса Старшего. 24 июня 1630 года был подписан ордер на выплату художнику 40 фунтов за портрет Джеффри в лесу, который вскоре был помещён в галерею в Уайтхолле. Размер этой картины — 213,4 × 144,8 см (84 × 57 дюймов) — сопоставим со стандартом полнофигурного формата. Хотя сам формат мгновенно обозначал высокий социальный статус, представление фигуры в столь обширном пространстве имеет противоположный эффект: Джеффри явно подавлен масштабом леса, в котором находится. Вместо того, чтобы доминировать в пространстве изображения, Джеффри и здесь выглядит слишком маленьким. Обширность пространства вокруг него резко отличается от способов изображения членов знатной аристократии обычного роста. Однако поза и одежда Джеффри на портрете подражают конвенциям изображения знати. Мальчик стоит прямо, слегка расслабленный, в контрапосте, с левой рукой, расположенной так, чтобы привлечь внимание к шпаге у его пояса. Эта поза обычно использовалась в портретах королевских особ и аристократии с XVI века и на протяжении XVII века, что видно, например, в портрете Карла I кисти Авраама ван Блиенберха. Необычно и размещение на земле чёрной шляпы с пером. С точки зрения композиции шляпа также служит удобной меркой роста Хадсона, но также может намекать на присутствие короля и королевы, поскольку такие шляпы регулярно встречаются в их портретах^[24]. Полотно «Хадсон в лесу» хранилось в королевской галерее Уайтхолла, а сейчас выставлено в Британской королевской коллекции. Лесной фон на этой картине был выполнен одним из учеников Мейтенса, неким Коррадио Джоном^[61].

Существует также цветная гравюра Джеймса Стоу, созданная им в 1810 году на основе портрета середины XVII века неизвестного автора. На этой гравюре мальчик в охотничьем костюме держит поводок спаниеля. Юноша смотрит прямо перед собой не улыбаясь. Прямые волосы свободно ниспадают из-под шляпы на плечи, в правой руке он сжимает трость и розу^[62]. Несмотря на сходство обстановки с работой Мейтенса, черты лица мальчика не совпадают с Джеффри на других портретах. Он доминирует на холсте: его нога указывает в нижний угол, а шляпа занимает верхнюю часть композиции. Важно, что художник использовал не стандартный полнофигурный размер, а полотно 124,5 × 81,3 см (49 × 32 дюйма) — формат, типичный для портретов детей в полный рост. По мнению Эрин Гриффи, размер картины и внешний вид модели на ней, включая одежду, атрибуты, позу и занимаемое пространство указывают на то, что это действительно портрет дворянского ребёнка, а не Хадсона, как принято считать. Хотя гравюра продолжает оставаться частью мифа о Хадсоне и интересна тем, что приписывает Джеффри более высокий статус, чем все те портреты, на которых достоверно установлено, что изображён именно он^[24].

Известны две картины Даниэля Мейтенса, где помимо короля с королевой и других персонажей изображён также Джеффри Хадсон. Первая из них, «Карл I и Генриетта Мария отправляются на охоту» написана между 1630 и 1632 годами и изображает короля и королеву в модных нарядах на террасе, крылатый херувим осыпает их цветами, а темнокожий слуга подводит лошадь. Маленький Джеффри в нижнем левом углу полотна удерживает собак на поводках^[63]. Джеффри здесь выступает скорее как побочный зрелищный персонаж, подобно его ролям в антимасках. Его малость подчёркнута сопоставлением с собакой за его спиной, которая выше его^[24].

Другая картина кисти Мейтенса, «Интерьер с Карлом I, Генриеттой Марией, графами Пембрук и Джеффри Хадсоном», написанная примерно в 1635 году, изображает просторный интерьер в стиле эпохи Якова I, с видом на галерею. В правой части картины стоят Карл I и Генриетта Мария, сопровождаемые Уильямом Гербертом, 3-м графом Пембруком и Филиппом Гербертом, 4-м графом Пембруком; оба держат белые жезлы своих должностей. В левой части композиции с двумя собаками и шляпой в руке стоит Джеффри Хадсон. Фигура Джеффри здесь, по-видимому, списана с более ранней картины Мейтенса — «Хадсон в лесу» (ок. 1628–1630), поскольку он стоит в той же расслабленной позе. Шляпа с пером снова появляется — теперь в руке — и рядом с ним сидит собака^[64][65][66]. Картина могла быть создана в честь службы графов короне, назначенных на две высшие придворные должности в 1626 году. Портреты не были написаны с натуры, а основаны на существующих работах Мейтенса и Ван Дейка. Хотя фигура Джеффри на этой картине физически миниатюрна на фоне других персонажей, его поза и одежда зеркалит их; его стойка имитирует стойку самого короля. Необычное положение Джеффри прямо под аркой выделяет его в композиции, но также физически отделяет от наследственной знати. В обоих групповых придворных портретах с королём и королевой Хадсон появляется, как и другие фигуры, скорее в роли придворного атрибута, отражающего величие королевской четы^[66].

• Картины королевской четы и Джеффри Хадсона авторства Даниэля Мейтенса Старшего
• Карл I и Генриетта Мария отправляются на охоту (ок. 1630–1632). Королевская коллекция
• Интерьер с Карлом I, Генриеттой Марией, графами Пембрук и Джеффри Хадсоном (ок. 1635). Королевская коллекция

В 1633 году Джеффри позировал одному из выдающихся художников своего времени: годом ранее придворным живописцем стал Антонис Ван Дейк. Ван Дейк оказался для королевской четы и английской аристократии идеальным мастером: его талант полностью соответствовал их художественным вкусам, а также политическим нуждам и амбициям. В своих портретах короля и королевы художник наполнил лица мягкостью и теплом, выражающими идеалы мира и гармонии, лежавшими в основе их представлений о божественном праве на власть^[67]. Картина «Королева Генриетта Мария Французская и сэр Джеффри Хадсон», написанная в 1633 году, считается одним из шедевров XVII века, передавая не только облик королевы и её карлика, но и их отношения. На этом полотне королева изображена в голубом атласном костюме для охоты, с тонким кружевным воротником вместо жёсткого елизаветинского жабо, она смотрит прямо перед собой, одной рукой опираясь на ручную обезьянку, которую держит 14-летний Джеффри. По левую руку от королевы на тёмно-золотой ткани лежит корона — символ власти. Джеффри на картине облачён в алый бархат, отделанный белым кружевом. Через его плечо перекинута золотая цепь (ювелирное украшение, регулярно встречающееся в изображениях слуг и детей^[68]), а на сапогах — шпоры. У Джеффри карие глаза и светло-русые волосы до плеч. Как и на некоторых портретах Мейтенса, он облачён в охотничий костюм, в перчатках он держит обезьянку, привязанную голубой лентой, а в левой руке Хадсон сжимает грушу^[69]. На картине он одет как дворянин или, по крайней мере, как дворянский ребёнок^[68].

Однако от дворянских детей с картин Джеффри отличает его поза. Дети могущественных родителей, как и взрослые высокого статуса, обычно изображались в неподвижной, властной манере, подражающей рациональному спокойствию и устойчивости, чего нельзя сказать о Джеффри, изображённого в движении. Выбор питомца для картины также отличает мальчика от дворянских детей, которых обычно изображали с собаками или птицами. Сопоставление обезьяны с карликом подчёркивает диапазон человеческих и звериных «диковинок» при дворе. Искусствовед Артур Уилок интерпретирует обезьяну на картине символически — как знак чувственности; в этом смысле жест королевы выражает её власть над чувственной страстью^[68].

В 1635 году была опубликована биграфическая поэма Джона Тейлора The Old, Old, Very Old Man, посвящённая Томасу Парру, который, как считалось, дожил до ста пятидесяти одного года. Помимо описания Парра, поэма также восхваляла Уильяма Эванса и Джеффри Хадсона. Все трое в ней были представлены как «самый старый, самый большой и самый маленький» в королевстве. Хадсона автор называет прекрасным созданием, хвалит за хороший ум и благосклонность, противопостовляя телесный размер величию его духа^[70][71]. Сохранилась гравюра 1636 года Джорджа Гловера, изображающая «Три чуда света» (англ. three wonders of this age), на которой можно увидеть Джеффри в окружении великана Уильяма Эванса и старика Томаса Парра. В левой части гравюры стоит с посохом огромный Эванс, занимающий всю высоту листа, а справа в кресле спит Парр. В центре композиции расположен крошечный Джеффри, стоящий в героической позе с рукой на боку, которой он придерживает шпагу. В правой руке он держит свою шляпу с перьями, а обут он в модные ботинки с розетками. Джеффри — самый богато одетый из трёх и единственный в придворном облачении^[68].

В 1636 году вышла в свет книга «Новогодний подарок» (англ. The New-Yeeres Gift), написанная в честь Джеффри Хадсона и, вероятно, принадлежащая перу драматурга Томаса Хейвуда^[71]. Автор книги скрывается под псевдонимом Микрофилус. Если предположить, что им действительно был Хейвуд, остаётся вопрос, кто заказал книгу, ведь на титульном листе указано, что она «заказана леди Парвулой», которая также добавила посвящение в начале: «Восхитительнейшему воплощению Природы и совершеннейшему образцу придворного — лорду Минимусу; леди Парвула желает здоровья и счастья…». До наших дней сохранилось лишь два экземпляра этой книги — оба хранятся в Британском музее. Это маленькая брошюра, представляющая собой остроумную литературную шутку. Книга полна каламбуров и классических аллюзий. В восхвалении Джеффри автор обращается к нему как к дворянину, используя титулы «Lord Minimus», «Sir» и «your diminutive eminence»^[68]. На титульной странице сказано: «Новогодний подарок, преподнесённый при дворе от леди Парвулы лорду Минимусу (обычно называемому Маленьким Джеффри), слуге Её Величества, с письмом, написанным скорописью, где доказывается, что малые вещи лучше великих». Наиболее вероятной кандидаткой на роль леди Парвулы была Сара Холтон, девушка-карлик при дворе, но, возможно, она сыграла роль леди Парвулы, а истинным инициатором могла быть другая фигура. Ник Пэйдж предполагает, что это могла быть сама Генриетта Мария, ценительница творчества Томаса Хейвуда^[72]. Судя по названию, это был придворный подарок, отпечатанным в честь Нового года, по старому стилю (25 марта), когда придворные и слуги обычно обменивались подарками^[68]. В произведении есть такие строки, обращённые к придворному великану Уильяму Эвансу^[73]:

Хоть мал он телом и членами своими,
Но хвалим то мы, что велико в нём —
Величие духа и разума его.
Добродетели его не заключены, как твоя сила,
В пределы тела…

…Так не сердись, что мал сей лорд восхвален,
Поскольку ты природой, а он умом возвышен.

Оригинальный текст (англ.)

Though hee be small in Body and in Limbe
Yet wee commend something that’s great in him
The greatnesse of his spirit and his minde
Whose virtues are not like thy strength confin’d
Unto his bulke…

…Then be not angry, this small Lord is prais’d

Since thou by nature, he by wit is rais’d.

На фронтисписе оригинального издания «Новогоднего подарка» была размещена гравюра Мартина Друшаута с Джеффри, стоящем на дорогом кафельном полу между драпировкой слева и балюстрадой справа. Поза Хадсона на этой гравюре соответствует типу парадных портретов правителей: рука на боку, одна нога выступает вперёд, уверенное и сдержанное выражение лица. Он одет в вышитый дублет с кружевным воротником, в руке перчатка, на ногах модные ботинки с розетками. Но хотя Джеффри расположен и одет как дворянин, единственный визуальный признак того, что он не представитель наследственной знати — непропорциональное телосложение: заметно крупная голова и сравнительно короткие ноги при широком торсе. Это противоречит описаниям и многим портретам, где его телосложение описано как пропорциональное и красивое. Художник мог намеренно изменить здесь его пропорции, чтобы подчеркнуть физическое отличие Джеффри от остальных^[68]. Под изображением на фронтисписе написано: «Взирай с изумлением и узри во мне суть воплощения мира»^[71].

Джеффри Хадсон появляется в историческом романе Вальтера Скотта «Певерил Пик» (1823), где выступает как второстепенный комический персонаж. Читатель встречает его в главе XXXIII, когда в Ньюгейтскую тюрьму помещают Джулиана Певерила. Здесь Хадсон представлен пожилым, тщеславным и разговорчивым карликом, бывшим любимцем королевы Генриетты Марии, охотно рассказывающим о своих придворных подвигах, участии в пиршественных забавах (включая знаменитую сцену появления из пирога) и дуэли, которая, по его словам, стала несчастьем всей его жизни. В последующих главах он остаётся соседом Джулиана по камере, становится свидетелем его мистических переживаний и служит источником комизма и резких контрастов между былой придворной роскошью и тюремной действительностью. На суде Хадсон выступает третьим обвиняемым в папистском заговоре, и именно его нелепый облик и манера держаться косвенно способствуют оправданию всех подсудимых: судья Скрогз высмеивает саму возможность того, что Хадсон мог участвовать в серьёзном заговоре, чем вызывает хохот публики и ломает ход обвинения, построенного на домыслах и слухах. Последнее появление Хадсона в романе связано с разоблачением заговора при дворе Карла II: Джеффри описывает, как будучи спрятанным в футляре от виолончели, услышал о заговоре против короля. Его театральный рассказ при дворе вновь совмещает комизм и невольную полезность, помогая придворным связать найденные улики в единую картину. В образе Хадсона Вальтер Скотт использует реальные биографические мотивы, подчёркивая двойственность его фигуры: Хадсон — одновременно объект придворных насмешек и живой символ прошедшей эпохи.

В наше время наиболее широко образ Джеффри Хадсона тиражировался на этикетках английского пива Jeffrey Hudson Bitter пивоварни Oakham Ales. Это был первый вид пива пивоварни, запущенный в сентябре 1993 года. До редизайна этикетки, на ней изображался Джеффри в своём костюме эпохи Карла I, со шляпой с пером, охотничьими сапогами и шпагой. На этой иллюстрации, как и на картинах современников, Джеффри представлен пропорциональным^[48][74].

Почти все театроведы и исследователи танца игнорировали Джеффри Хадсона в своих работах. Например, в семи томах The Jacobean and Caroline Stage американского литературоведа Джеральда Идиса Бентли, охватывающих все аспекты лондонского театра 1603–1660 годов, автор подробно каталогизирует документальные свидетельства о нескольких сотнях исполнителей. Он идентифицирует самых малоизвестных провинциальных актёров, посвящая статьи даже тем, кто удостоился единственной записи о выплате. Однако Хадсон не получает отдельной статьи в этой монументальной работе; он упомянут лишь в коротком замечании в разделе «Пьесы и драматурги», где упомянуто появление Джеффри в антимаске Chloridia. После выхода томов Бентли (1941–1968) появилось много значимых исследований придворных представлений, однако фигура Хадсона в них также почти не рассматривалась. Такое невнимание к Джеффри как к актёру, по мнению историка Томаса Постлвейта, было небезосновательным: Хадсон воспринимался не профессиональным актёром, а «любителем», выступавшим в масках пятнадцать лет. Кроме того, он начал свою «театральную карьеру» будучи ребёнком. Постлвейт посчитал, что эти факторы сыграли свою роль в том, что его фигура стала незаметной в научной литературе. Однако главным фактором «незаметности» Хадсона для исследователей историк называет физические особенности Джеффри. По этой причине, более чем по какой-либо другой, уверен Постлвейт, Хадсон занимает маргинальное место в истории масок каролинской эпохи. Он слишком удобно вписывается в ограничивающую — и нередко пренебрежительную — категорию «карлик королевы». Эта ярлыковая аномалия, считает исследователь, куда сильнее других факторов и стала решающей причиной научного пренебрежения к фигуре Джеффри Хадсона^[75].

В период между 1626 и 1640 годами Хадсон регулярно выступал в придворных масках, развлекая высокородную публику, включая послов из Испании, Франции, Венеции, Марокко и Савойи. Если в живописных образах Джеффри предстаёт в основном в благородном образе, то этого нельзя сказать о его ролях в масках^[76]. Документация о его выступлениях фрагментарна, но исследователи идентифицируют ряд его ролей, костюмов и сценических образов. Помимо текстов масок, в которых Хадсон в нескольких случаях указан по имени, источники также свидетельствуют, что его обучал Бартелеми де Монтагю, служивший танцмейстером не только герцога Бекингема, но также королевы и короля. Монтагю обучил Хадсона многим популярным танцам того времени. Драматурги Бен Джонсон, Аурелиан Таунсенд и Уильям Давенант писали для него роли, чтобы подчеркнуть его особые способности как танцора и комического персонажа. Выступления Джеффри отличались визуальными кодами костюмов, его шутовским темпераментом и пародийными танцевальными номерами. Несмотря на ограниченность коротких сцен в антимасках, Хадсон стал одним из самых известных исполнителей в каролинских масках^[77]. Обычай требовал, чтобы в приложениях к либретто масок фигурировали лишь король или королева и их высшие придворные; исполнители антимасок почти никогда не перечислялись поимённо. Роли Джеффри в масках обычно восстанавливаются по записям о костюмах в долговых книгах, а в случае Chloridia — по упоминанию «the Queen's dwarf». Но в Luminalia и Salmacida Spolia Джеффри указан как Master Jeffrey Hudson, и в последнем случае это не сопровождается дополнением «the Queenes Majesties dwarfe». Титул «Master» примечателен, поскольку в то время это был обычный префикс, обозначавший либо человека высокого положения, либо молодого джентльмена^[55].

Хотя роли Хадсона обычно ограничивались антимасками, иногда он участвовал и в сценах с аристократическими и королевскими особами. Например, в своей первой роли в 1626 году в Сомерсет-хаусе он играл в комичной сцене с тремя членами Тайного совета, включая герцога Бекингема^[77]. Эту роль семилетний мальчик исполнил уже через две недели после первого прибытия в Сомерсет-хаус. Джеффри досталась комическая роль в маске под Gargantua and Gargamella, которая была поставлена 16 ноября 1626 года в честь дня рождения королевы; постановка также чествовала французского посла Франсуа де Бассомпьера. Эта ныне устраченная маска была устроена по инициативе королевы и поддержана Бекингемом, она была вольным переложением «Гаргантюа и Пантагрюэля» Франсуа Рабле. Члены Тайного совета герцог Бекингем, граф Холланд и сэр Джордж Горинг играли наставников великана Гаргантюа, роль которого исполнил Уильям Эванс, доставший во время представления Джеффри из кармана. Разница в размерах между Эвансом и Хадсоном вызывала ассоциации с популярными историями о приключениях великана Гаргантюа и карлика Тома Тамба, ставшего популярным несколькими годами ранее благодаря перу Ричарда Джонсона. В последующие годы анекдоты о том, как Хадсона доставал из кармана Эванс, получили широкое распространение. Даже два века спустя этот комичный эпизод был использован в историческом романе Вальтера Скотта «Певерил Пик» (1822). В одной из сцен тюремный надзиратель напоминает литературному Джеффри Хадсону, как мастер Эванс носил того в кармане^[12].

9 января 1631 года была поставлена маска Love's Triumph Through Callipolis по сценарию Бена Джонсона, костюмы, декорации и сценические эффекты создал Иниго Джонс, а музыку написал Николас Ланье. Равельхофер предполагает, что в Love’s Triumph Джеффри мог исполнять роль одного из «разорённых любовников», танцующих «растерянную комедию Любви», показывающую смешение манер четырёх главных европейских наций^[78]. Историк искусства Эрин Гриффи не согласилась с такой трактовкой и посчитала более вероятным то, что Джеффри выступал как одна из фигур Купидона, появляющихся в конце маски. По мнению исследовательницы, эта роль была малой и уместной для Джеффри в контексте его привычных амплуа Купидона. Кроме того, представляется вероятным, что в масках короля он занимал более скромные роли, в отличие от масок королевы^[76].

В том же году 22 февраля игралась маска Chloridia Бена Джонсона^[76]. Сохранился счёт Гилберта Морэтта за пошив двух маскарадных костюмов для участия Джеффри Хадсона в этих масках: маскарадный костюм из белого сатина и польский кафтан из алого сатина, подбитый зелёной тафтой для Love's Triumph и костюм из голубого сатина для Chloridia, где Джеффри был «богато одет, как князь Ада, в сопровождении шести адских духов»^[79]. Его ироническая роль принца Ада может подтверждать предположение исследователя Майкла Паркера о Джеффри как об аватаре короля в поэме Jeffreidos, которая была опубликована совсем незадолго до представления и была знакома придворным^[76]. Chloridia: Rites to Chloris and Her Nymphs была поставлена 22 февраля 1631 года в Банкетинг-хаусe. Королева исполняла здесь роль Хлорис, а дамы двора — четырнадцать нимф. Появление Хадсона на сцене объявляется во время третьего выхода антимаски. Хотя Джонсон не указывает, какие именно танцы исполнялись в этой сцене, роль Хадсона давала ему достаточно возможностей для проявления пародийного духа антимаски, включая комическое воспроизведение некоторых танцевальных движений, которые придворные дамы демонстрировали в образах нимф в маске^[80].

На основании счетов за неуточнённые расходы от 5 марта 1633 года профессор Барбара Равельхофер предположила, что Джеффри также мог играть в маске The Shepherd's Paradise Уолтера Монтегю, однако других доказательств этому нет^[81]. В июле 1634 года королевская процессия чета в одной из своих летних поездок прибыла в поместье Уильяма Кавендиша, 1-го герцога Ньюкасл-апон-Тайн. 30 июля там была представлена последняя маска Бена Джонсона — Love’s Welcome at Bolsover. в этой маске фигурируют два Купидона, названные Эрос и Антерос. Джонсон отождествляет Эроса с королевой, а Антероса — с королём. Хотя текст маски не называет исполнителей ролей, по предположению Томаса Постлвейта, Хадсон мог исполнять роль Эроса — меньшего из этих персонажей. Эрос и Антерос обмениваются шутливыми репликами, и в какой-то момент Эрос говорит: «Я был карликом, проказником, признаю. Пока ты не явился». После этого оба исполняют танец в честь любви, соединяющей короля и королеву^[82].

17 января 1638 года прошла Britannia Triumphans авторства Уильяма Давенанта^[76]. Здесь Хадсон выступает в роли Купидона и стремится выстрелить из лука в великана, но слишком напуган. Эта реакция удивительна, поскольку в артурианских романах карлики обычно изображаются сварливыми и склонными к дракам. Эти негероические партии в антимасках подчёркивают вспомогательную роль, которую Джеффри исполнял при дворе: его положение вне героических тем маски соотносится с его социальным положением при дворе. Бен Джонсон ввёл антимаску как контраст к идеальному миру основной маски, и многие исследователи масок считают, что для исполнения антимасок использовались профессиональные актёры, а не члены придворной элиты. Префация к маске Chloridia Бена Джонсона подчёркивает это зеркальное соотношение, сообщая, что «публичные зрелища либо были, либо должны быть зеркалом человеческой жизни». Однако подобная практика могла быть нехарактерна для более поздних масок этой эпохи, таких как Salmacida Spolia, где антимаски исполнялись и придворными^[83].

Давенант также был автором либретто к маске Luminalia, прошедшей 6 февраля 1638 года. В ней Хадсон играл капитана фей (англ. Captain of the Fairies)^[76]. В Luminalia, the Festivall of Light основными исполнителями были королева и дамы двора. Кроме того, в антимаске, изображавшей жителей Города Сна со «странными видениями», вместе с Хадсоном участвовали более дюжины дворян. Текст антимаски повествует о выходе «Пяти фей, из которых мастер Джеффри Хадсон, карлик её величества королевы, представлял Пьекрокалла, главного капитана при короле Обероне». Хадсон и «спутники Ночи» демонстрировали здесь ряд причудливых образов и форм, порождённых Сном^[71].

Два года спустя, 21 января и 18 февраля 1640 года, Хадсон выступил в своей последней придворной маске — Salmacida Spolia, также написанной Давенантом, поставленной Иниго Джонсом и с музыкой Льюиса Ричарда. Почётной гостьей была мать королевы — Мария Медичи. В маске участвовали несколько католических дам. Хадсон появился в антимаске в образе «маленького швейцарца, который разыгрывал проказника». Он был одет в военный костюм, включавший шлем и кирасу, и изображал швейцарского гвардейца. Хадсон исполнял фарсовый танец, «в то время как мистер Коттрелл, мастер церемоний, и сэр Генри Ньютон, джентльмен Тайной палаты, притворялись спящими». Хотя антимаски обычно игрались профессионалами, в Salmacida Spolia все участники антимаски перечислены по именам — вероятно, потому что здесь в антимаске выступали люди знатного происхождения. Необычно, что в этом списке нет упоминания о нём как о «карлике». Гриффи предполагает, что по крайней мере, к 1640 году статус Джеффри при дворе частично перестал сводиться исключительно к его положению карлика^[55]. С завершением антимаски открывалась сцена на вершине горы. После песни, благословлявшей королеву-мать, сцена являла короля на его «Троне Чести». Окружённый лордами, он восседал на «золотом сиденье». Хадсон присоединялся к этому зрелищу, заняв центральное и заключительное место уже в маске. После хоровой песни в честь короля, который примиряет «враждующие ветры», королева и её дамы исполнили финальный танец. Таким образом, Хадсон — комический исполнитель антимаски — оказался включён в кульминационную апофеозу королевской власти. Это появление имело особое значение. В отличие от большинства исполнителей антимасок, которые исчезали со сцены после своего фарсового эпизода, Хадсон перешёл из пространства комического беспорядка в центр символического порядка маски. Его присутствие рядом с королём и королевой подчёркивало не только его личное положение при дворе, но и тот особый статус, который он приобрёл за пятнадцать лет придворной службы. Таким образом, Salmacida Spolia стала не только последней маской королевского двора каролинской эпохи, но и последним сценическим появлением Хадсона в придворных представлениях. Разраставшийся политический кризис сделал подобные спектакли невозможными^[84].

• Archbold, William Arthur Jobson. Hudson, Jeffery : [англ.] : in 63 vol. / Sidney Lee. — Dictionary of National Biography. — London : Smith, Elder, & Co., 1891. — P. 149–150. — 444 p.
• Fuller, Thomas. The history of the worthies of England: Endeavoured by Thomas Fuller. — London: F.C. and J. Rivington, 1811. — Vol. 2. — 619 p.
• Griffey, Erin. Multum in parvo: Portraits of Jeffrey Hudson, Court Dwarf to Henrietta Maria : [англ.] // The British Art Journal. — 2003. — Vol. 4, № 3. — P. 39–53.
• Lloyd, John; Mitchinson, John. The QI book of the dead. — London: Faber and Faber, 2009. — 435 p. — ISBN 978-0-571-24491-1.
• The History of Jeffrey the famous Dwarf in K. Charies I’s Time : [англ.] // The Gentleman's Magazine. — 1732. — Vol. 2, no. 12. — P. 1120.
• Ravelhofer, Barbara. Bureaucrats and Courtly Cross-Dressers in the "Shrovetide Masque" and "The Shepherd's Paradise" : [англ.] // English Literary Renaissance. — 1999. — Vol. 29, № 1. — P. 75–96.
• Page, Nick. Lord Minimus: the extraordinary life of Britain's smallest man. — London: HarperCollins, 2001. — 261 p. — ISBN 978-0-007-10186-3.
• Parker, Michael P. Satire in Sextodecimo: Davenant, the Dwarf and the Politics of "Jeffereidos"' // The Muses common-weale: poetry and politics in the seventeenth century : [англ.]. — Columbia : Missouri University Press, 1988. — P. 92–106. — 223 p. — ISBN 0-8262-0691-3.
• Postlewait, Thomas. Notorious Jeffrey Hudson: The ‘Court Wonder’ of the Caroline Masques (1626–1640) // The Oxford Handbook of Dance and Theater : [англ.] / Nadine George-Graves. — Oxford University Press, 2015. — P. 624–645. — 1025 p. — (Oxford Handbooks). — ISBN 978-0-19-991749-5.
• Wright, James. The History and Antiquities of the County of Rutland. — B. Griffin, 1684. — P. 105. — 144 p.