Письмо М. А. Булгакова правительству СССР

Письмо М. А. Булгакова правительству СССР — обращение писателя Михаила Булгакова к правительству СССР от 28 марта 1930 года, представляющее собой одно из ключевых свидетельств взаимоотношений советской власти и интеллигенции в сталинскую эпоху. Письмо было написано после того, как публикации произведений Булгакова прекратились (осенью 1929 года из советских библиотек стали изыматься его книги), а пьесы были сняты с репертуара или запрещены к постановке (непосредственным поводом для обращения послужил запрет постановки новой пьесы «Кабала святош»). Просьба драматурга, находившегося в условиях жёсткой официальной травли, разрешить ему выезд за границу или предоставить работу во МХАТе получила неожиданный отклик: 18 апреля 1930 года Булгакову позвонил Сталин, разговор с которым оказал значительное влияние на дальнейшую судьбу писателя.

Предыстория

Обыск и начало «уничтожения»

В мае 1926 года при обыске ОГПУ у Булгакова были изъяты личные материалы, включая дневник и рукопись повести «Собачье сердце». Писатель пытался добиться возвращения изъятых материалов через обращения с заявлением как в само ОГПУ, так и председателю Совета народных комиссаров Рыкову А. И., а также позднее (осенью 1926 года) наркому просвещения А. В. Луначарскому, что стало первым опытом бюрократической переписки Булгакова с властью[1]. Этот случай оказался не единичным эпизодом, а началом длительного противостояния писателя с официальными органами: отобранные при обыске материалы вернули лишь осенью 1929 года[комм. 1].

К концу 1920-х годов положение Булгакова в советском литературно-театральном пространстве становилось всё более сложным. Переломным стал 1929 год, когда писатель фактически лишился возможности работать по профессии: были запрещены пьесы «Багровый остров», «Бег»[комм. 2], «Зойкина квартира» и «Дни Турбиных». Осознав безысходность ситуации, в июле 1929 года Булгаков направил заявления практически одного содержания «генеральному секретарю партии»[комм. 3] И. В. Сталину, председателю ЦИК М. И. Калинину, начальнику Главискусства А. И. Свидерскому и Алексею Максимовичу Горькому[2]. Упоминая изъятие дневника и повести «Собачье сердце» и получение отказа в их возврате, писатель обращался с просьбой разрешить выезд за границу вместе с женой, так как «теперь моё положение стало ясным: ни одна строка моих произведений не пройдёт в печать, ни одна пьеса не будет играться, работать в атмосфере полной безнадёжности я не могу, за моим писательским уничтожением идет материальное разорение, полное и несомненное»[3].

Именно это обращение он имел в виду, когда 28 августа 1929 года откровенно писал брату Николаю:

Все мои пьесы запрещены к представлению в СССР и беллетристической ни одной строки моей не напечатают. В 1929 году совершилось моё писательское уничтожение. Я сделал последнее усилие и подал Правительству СССР заявление, в котором прошу меня с женой моей выпустить за границу на любой срок. В сердце у меня нет надежды. Был один зловещий признак — Любовь Евгеньевну не выпустили одну, несмотря на то, что я оставался (это было несколько месяцев тому назад).
Вокруг меня уже ползает змейкой тёмный слух, что я обречён во всех смыслах. В случае, если моё заявление будет отклонено, игру можно считать оконченной, колоду складывать, свечи тушить… Мне придётся сидеть в Москве и не писать, потому что не только писаний моих, но даже фамилии моей равнодушно видеть не могут.
Без всякого малодушия сообщаю тебе, мой брат, что вопрос моей гибели это лишь вопрос срока, если, конечно, не произойдёт чуда. Но чудеса случаются редко.Варламов, 2025, с. 449—450

«Тёмный год»

Ответа на июльские обращения не последовало. 3 сентября 1929 года Булгаков предпринял новую попытку, направив письма секретарю ЦИК СССР А. С. Енукидзе и А. М. Горькому, в которых просил о «гуманной резолюции — отпустить» его, поскольку он «разорён, затравлен, в полном одиночестве», однако и этот шаг остался безрезультатным[4]. Более того, давление усилилось, и осенью 1929 года в статье «Перед поднятием занавеса», напечатанной в «Известиях» 15 сентября, критик Р. Пикель с торжеством провозглашал: «В этом сезоне зритель не увидит булгаковских пьес. Закрылась „Зойкина квартира“, кончились „Дни Турбиных“, исчез „Багровый остров“. Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка советских драматургов. Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность[комм. 4] его творчества. Речь идёт только о его прошлых драматургических произведениях. Такой Булгаков не нужен советскому театру»[5].

«В тот тёмный год, когда я был раздавлен и мне по картам выходило одно — поставить точку, выстрелив в себя, Вы пришли и подняли мой дух»[6] — писал Булгаков Вересаеву, единственному из писателей, кто пришёл к нему на помощь[комм. 5]. В октябре 1929 года за подписью Крупской, которая в октябре же 1921 года также помогла безвестному тогда литератору[комм. 6] и стала героиней его «святочного рассказа», было разослано письмо Главполитпросвета «О пересмотре книжного состава массовых библиотек», в котором говорилось: «Из небольших библиотек должны быть изъяты: 1. Произведения, даже и значительные в отношении литературного мастерства, проводящие настроения неверия в творческие возможности революции, настроения социального пессимизма. Например: М. А. Булгаков. Дьяволиада. „Недра“. 1926»[7]. Из советских библиотек начали изымать булгаковские книги.

События 1929-го — начала 1930 года, включая окончательное снятие пьес с репертуара (в марте 1930 года не допущена к представлению новая пьеса «Кабала святош»), нарастание материальных трудностей, а также связанное с этим ухудшение психологического состояния, сделали положение Булгакова критическим: писатель оказался на грани нищеты и нервного расстройства[8], «он окончательно превратился в изгоя»[9]. Именно эти обстоятельства побудили Булгакова составить развёрнутое обращение к Правительству СССР, датированное 28 марта 1930 года.

Структура и содержание письма

Письмо состоит из 11 пронумерованных пунктов (авторские заголовки отсутствуют, названия пунктов даны для удобства навигации), в которых писатель последовательно аргументирует свою позицию, переходя от анализа критического положения к основной цели обращения[10].

Отказ от покаяния

В первом пункте Булгаков отвергает совет, который ему давали многочисленные доброжелатели: написать «коммунистическую пьесу» и обратиться к правительству с покаянным письмом, отрекшись от своих взглядов и заявив о преданности идее коммунизма как писатель-попутчик, чтобы «спастись от гонений, нищеты и неизбежной гибели в финале».

Писатель отказывается от такого пути, считая его морально неприемлемым: «Навряд ли мне удалось бы предстать перед Правительством СССР в выгодном свете, написав лживое письмо, представляющее собой неопрятный и к тому же наивный политический курбет». Булгаков подчёркивает, что никогда не предпринимал попыток сочинить коммунистическую пьесу, поскольку заранее знал, что ничего хорошего из этого не выйдет[комм. 7].

Критика в советской печати

Во втором пункте Булгаков приводит убедительные статистические данные о критике его творчества в советской печати. Писатель скрупулёзно проанализировал все отзывы за десять лет литературной работы и обнаружил 301 публикацию о себе: 3 статьи — похвальных и 298 статей — враждебно-ругательных.

Для иллюстрации характера критики Булгаков цитирует наиболее показательные примеры. Героя его пьесы Алексея Турбина называли в печати «сукиным сыном», а самого автора характеризовали как человека, «одержимого собачьей старостью». В газете «Жизнь искусства» о нём писали грубо и оскорбительно, в «Комсомольской правде» его именовали «новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс».

Писатель делает парадоксальный вывод: «Цель не в том, чтобы жаловаться на критику, а в том, чтобы показать: пресса СССР совершенно права». Этот ход позволяет ему перейти к объяснению своей творческой позиции, несовместимой с советской идеологией.

Полемика о цензуре

Третий пункт посвящён анализу пьесы «Багровый остров» и содержит принципиальную критику цензуры. Булгаков отмечает, что все советские критики единодушно назвали пьесу «бездарной, беззубой, убогой» и даже «пасквилем на революцию». Однако критик П. Новицкий в «Репертуарном бюллетене» дал противоположную оценку, назвав её «интересной и остроумной пародией»[11].

Используя это противоречие, Булгаков развёртывает собственную интерпретацию. Он признаёт, что в пьесе действительно присутствует «зловещая тень», но это тень не революции, а Главреперткома — цензурного органа, который «воспитывает илотов, панегиристов и запуганных „услужающих“». По мнению писателя, памфлет направлен не против Октябрьской революции, а против системы цензуры: «Памфлет не есть пасквиль, а Главрепертком — не революция».

Булгаков открыто декларирует: борьба с цензурой — его писательский долг. Он цитирует немецкую печать, назвавшую «Багровый остров» «первым в СССР призывом к свободе печати». Автор заявляет о себе как о «горячем поклоннике» свободы печати и использует яркое сравнение: «Если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода».

Творческий портрет

Четвёртый пункт содержит развёрнутую характеристику особенностей творчества Булгакова, делающих его несовместимым с советской цензурой. Писатель определяет суть своего художественного метода через ряд ключевых черт: борьба с цензурой как главный стимул творчества, сгущение «чёрных и мистических красок» в сатире, глубокий скепсис к революционому процессу, происходящему «в моей отсталой стране»[комм. 8], и приверженность идее «Великой Эволюции»[комм. 9] — идее постепенного и органического развития общества.

Булгаков подчёркивает, что изображение страшных черт русского народа было свойственно его учителю М. Е. Салтыкову-Щедрину задолго до революции. Советская критика пыталась свести булгаковскую сатиру к простой «клевете», не желая признавать её глубину и приверженность традиции русской литературы.

В подтверждение своих слов писатель цитирует статью В. Блюма в «Литературной газете»: «всякий сатирик в СССР посягает на советский строй». На этот абсурдный тезис Булгаков отвечает риторическим вопросом: «Мыслим ли я в СССР?»

Портрет интеллигенции

Пятый пункт посвящён одной из главных претензий критики к творчеству Булгакова — «изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране». Наиболее ярко это было выражено в пьесах «Дни Турбиных», «Бег» и романе «Белая гвардия».

Писатель объясняет, что такое изображение естественно для автора, кровно связанного с интеллигенцией, и традиционно для русской литературы. Булгаков отсылает к роману-эпопее «Война и мир», в котором дворянская среда показана неоднородно[комм. 10].

В то же время Булгаков констатирует: такой автор, несмотря на «усилия стать бесстрастно над красными и белыми», неизбежно получает «аттестат белогвардейца-врага». Получив такую характеристику, человек «может считать себя конченным человеком в СССР».

Итоговая характеристика

В шестом пункте Булгаков лаконично резюмирует: «Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет». Эта формула подчёркивает невозможность разделения эстетического и политического. Писатель просит власть искать «криминал» любой глубины только в написанном им, не выходя за рамки текста. Булгаков утверждает, что его портрет исполнен «совершенно добросовестно»: он не скрывает взглядов (скепсис к революции наряду с признанием её «чрезвычайной грандиозности»), но требует судить о нём только по его реальным высказываниям.

Полное «уничтожение»

Седьмой пункт описывает сложившееся катастрофическое положение Булгакова. Писатель отмечает, что его «уничтожение» было встречено советской общественностью с радостью и названо «достижением». Критик Р. Пикель в «Известиях» высказал надежду, что речь идёт только о запрещении прошлых произведений Булгакова, однако действительность опровергла это высказывание: 18 марта 1930 года Булгаков получил официальную бумагу из Главреперткома, в которой лаконично сообщалось, что его новая пьеса «Кабала святош» («Мольер») „к представлению не разрешена“.

Писатель подчёркивает значение этого события: под двумя строками казённой бумаги был погребён не только запрет прошлого, но и будущего. Погибла работа, получившая одобрение театральных специалистов и мастеров МХАТа. Это означало, что дело не в качестве пьес, а в имени автора.

В отчаянии Булгаков совершил драматический поступок: собственноручно сжёг рукописи романа о дьяволе (ранняя редакция будущего «Мастера и Маргариты»), черновик комедии («Блаженство») и начало второго романа «Театр» («Театральный роман»)[12]. Его категорический вывод: «Все мои вещи безнадёжны».

Апелляция к оценкам врагов

Восьмой пункт возвращается к тезису о том, что Булгаков — это не политический деятель, а литератор, отдавший все свои труды советской сцене. Для подтверждения своего таланта писатель прибегает к парадоксальному приёму — цитированию непримиримых врагов.

Булгаков просит обратить внимание на два разнесённых по времени, но одинаково ценных отзыва. Первый (Л. Авербах, 1925 год): «Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета». Второй (Р. Пикель, 1929 год): «Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества».

Писатель делает вывод: «Невозможность писать для меня равносильна погребению заживо».

Основная просьба (выезд за границу)

Девятый пункт представляет собой главную просьбу, оформленную Булгаковым почти как требование (выделена заглавными буквами):

Я ПРОШУ ПРАВИТЕЛЬСТВО СССР ПРИКАЗАТЬ МНЕ В СРОЧНОМ ПОРЯДКЕ ПОКИНУТЬ ПРЕДЕЛЫ СССР
В СОПРОВОЖДЕНИИ МОЕЙ ЖЕНЫ ЛЮБОВИ ЕВГЕНЬЕВНЫ БУЛГАКОВОЙБулгаков. Письма, 1992, с. 449

В следующем пункте, логически примыкающем к этому требованию, Булгаков обращается к «гуманности советской власти» и просит её «великодушно отпустить на свободу» (за границу) писателя, ставшего бесполезным в своем отечестве.

Булгаков осознавал: оставаться в СССР — значит обречь себя на духовную смерть. Писать по заказу он не мог, а его собственные замыслы были обречены на цензурный запрет. Эмиграция представлялась единственным спасением для него как художника.

Условные альтернативы

В заключительном пункте Булгаков рассматривает альтернативы на случай отказа в выезде: «Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР…» Тогда писатель просит предоставить ему работу по специальности — назначить штатным режиссёром в театр. Он настаивает именно на «категорическом приказе о командировании», поскольку все его личные попытки трудоустройства провалились.

Булгаков объясняет причину: его имя стало настолько «одиозным», что само его появление вызывало страх у руководителей театров, хотя профессиональное сообщество и признавало его «виртуозное знание сцены». Без прямого распоряжения сверху получить работу было невозможно.

Драматург с присущей ему театральностью выстраивает иерархию желаемых назначений:

  1. Режиссёр-лаборант — «в лучшую школу, возглавляемую мастерами К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко» (МХАТ).
  2. Статист. Если режиссёром не назначат — «на штатную должность статиста».
  3. Рабочий сцены. Если и статистом нельзя — «на должность рабочего сцены».
  4. Любое решение. Если и это невозможно — просьба «как-нибудь поступить».

Булгаков объясняет свою позицию: он предлагает СССР «совершенно честного, без всякой тени вредительства, специалиста-режиссёра и автора», который «берётся добросовестно ставить любую пьесу, начиная с шекспировских пьес и вплоть до сегодняшнего дня».

Письмо завершается трагическим манифестом, в котором Булгаков фактически ставит на карту свою жизнь:

…У меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, в данный момент, — нищета, улица и гибель.Булгаков. Письма, 1992, с. 450

Телефонный разговор со Сталиным

История отправки письма известна со слов хранительницы литературного наследия Булгакова, его третьей жены Елены Сергеевны:

Когда я с ним познакомилась (28 февраля 1929 года) — у них[комм. 11] было трудное материальное положение. Не говорю уже об ужасном душевном состоянии М. А. — всё было запрещено… на работу не брали не только репортёром, но даже типографским рабочим. Во МХАТе отказали, когда он об этом поставил вопрос. Словом, выход один — кончать жизнь.
Тогда он написал письмо Правительству. Сколько помню, разносили мы их (а печатала ему эти письма[комм. 12] я, несмотря на жестокое противодействие Шиловского) по семи адресам. Кажется, адресатами были: Сталин, Молотов, Каганович, Калинин, Ягода, Бубнов (нарком тогда просвещения) и Ф. Кон. Письмо в окончательной форме было написано 28/III, а разносили мы его 31[-го марта] и 1 апреля…Чудакова, 2023, с. 441

Письмо попало к Сталину, который в сложившейся к тому времени ситуации решил вмешаться в судьбу писателя. 18 апреля 1930 года, на следующий день после похорон Маяковского, состоялся телефонный разговор Сталина с Булгаковым[комм. 13]. Существуют два рассказа жён писателя о случившемся разговоре между ним и вождём.

По версии Любови Евгеньевны:

…На проводе был Сталин. Он говорил глуховатым голосом, с явным грузинским акцентом и себя называл в третьем лице. „Сталин получил, Сталин прочел…“ Он предложил Булгакову:
– Может быть, вы хотите уехать за границу?..
Но Михаил Афанасьевич предпочёл остаться в Союзе.Варламов, 2025, с. 479

В более подробном изложении Елены Сергеевны:

…И тут же услышал голос с явным грузинским акцентом:
– Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков (или Михаил Афанасьевич – не помню точно).
– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.
– Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А может быть, правда, – вас пустить за границу? Что – мы вам очень надоели?
М. А. сказал, что он настолько не ожидал подобного вопроса (да он и звонка вообще не ожидал), – что растерялся и не сразу ответил:
– Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.
– Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?
– Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.
– А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами…
– Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить.
– Да, нужно найти время и встретиться обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего.
Но встречи не было. И всю жизнь М. А. задавал мне один и тот же вопрос: почему Сталин раздумал?Варламов, 2025, с. 479—480

Этот звонок стал переломным моментом в судьбе Булгакова:

На следующий день после разговора М. А. пошёл в МХАТ и там его встретили с распростёртыми объятиями. Он что-то пробормотал, что подаст заявление...
— Да боже ты мой! Да пожалуйста! Да вот хоть на этом… (и тут же схватили какой-то лоскут бумаги, на котором М. А. написал заявление).
И его зачислили ассистентом-режиссёром в МХАТ.Чудакова, 2023, с. 447

.

Последствия

Год спустя после разговора со Сталиным, в июле 1931 года, Булгаков писал Вересаеву:

Есть у меня мучительное несчастье. Это то, что не состоялся мой разговор с генсекром[13]. Это ужас и чёрный гроб. Я исступленно хочу видеть хоть на краткий срок иные страны. Я встаю с этой мыслью и с нею засыпаю.
Год я ломал голову, стараясь сообразить, что случилось? Ведь не галлюцинировал же я, когда слышал его слова? Ведь он же произнёс фразу: «Быть может, Вам действительно нужно уехать за границу?..» Он произнёс её! Что произошло? Ведь он же хотел принять меня?..
<…>
Имеются в Москве две теории. По первой (у неё многочисленные сторонники), я нахожусь под непрерывным и внимательнейшим наблюдением, при коем учитывается всякая моя строчка, мысль, фраза, шаг. Теория лестная, но, увы, имеющая крупнейший недостаток.
Так на мой вопрос: «А зачем же, ежели всё это так важно и интересно, мне писать не дают?» — от обывателей московских вышла такая резолюция: «Вот тут-то самое и есть. Пишете Вы Бог знает что и поэтому должны перегореть в горниле лишений и неприятностей, а когда окончательно перегорите, тут-то и выйдет из-под Вашего пера хвала».
Но это совершенно переворачивает формулу «бытие определяет сознание», ибо никак даже физически нельзя себе представить, чтобы человек, бытие которого составлялось из лишений и неприятностей, вдруг грянул хвалу. Поэтому я против этой теории.
Есть другая. У неё сторонников почти нет, но зато в числе их я.
По этой теории — ничего нет! Ни врагов, ни горнила, ни наблюдения, ни желания хвалы, ни призрака Кальсонера, ни Турбина, словом — ничего. Никому ничего это не интересно, не нужно, и об чем разговор? У гражданина шли пьесы, ну, сняли их, и в чём дело? Почему этот гражданин, Сидор, Пётр или Иван, будет писать и во ВЦИК, и в Наркомпрос и всюду всякие заявления, прошения, да ещё об загранице?! А что ему за это будет? Ничего не будет. Ни плохого, ни хорошего. Ответа просто не будет. И правильно, и резонно! Ибо если начать отвечать всем Сидорам, то получится форменное вавилонское столпотворение.
Вот теория, Викентий Викентьевич! Но только и она никуда не годится. Потому что в самое время отчаяния, нарушив её, по счастию, мне позвонил генеральный секретарь год с лишним назад. Поверьте моему вкусу: он вёл разговор сильно, ясно, государственно и элегантно. В сердце писателя зажглась надежда: оставался только один шаг — увидеть его и узнать судьбу.Булгаков. Письма, 1992, с. 459—463

Булгаков не был выпущен за границу, но получил возможность работать. С 1930 года он был зачислен в штат МХАТа, где проработал до 1936 года, тем не менее проблемы с постановкой его пьес продолжались на протяжении всех 1930-х годов. «Кабала святош» была разрешена к постановке только в 1936 году, но после нескольких спектаклей снята с репертуара.

Факт разговора Сталина с писателем быстро стал известен в московских литературных кругах и вызвал широкий резонанс, отмеченный секретными сотрудниками ОГПУ[14][15].

Публикация

Письмо долгое время оставалось неопубликованным и распространялось в среде интеллигенции в виде машинописных копий. Черновые варианты письма и беловая машинопись (с подписью Булгакова) сохранились в архиве писателя, который хранится в РГБ[16].

Впервые в СССР письмо было опубликовано в 1987 году (в период перестройки и гласности, когда началось активное изучение творческого наследия Булгакова) одновременно в двух литературных журналах — «Новый мир» (№ 8) и «Октябрь» (№ 6)[16].

С тех пор письмо, которое можно рассматривать «как своеобразное свидетельство прихотливого мышления писателя»[17], заняло важное место в исследованиях не только его творческой биографии, но и взаимоотношений советской власти и интеллигенции, став хрестоматийной иллюстрацией положения художника в тоталитарном государстве[9]. В то же время, по мнению Т. М. Вахитовой, необходимо отметить литературное значение этого документа, составленного не по канонам официального обращения, а скорее в жанре эссе или памфлета[17].

См. также

Комментарии

  1. ↑ «И вдруг, когда он меньше всего этого ожидал, его вызвали в ГПУ и наконец дневник вернули — 3 октября 1929 года, через три с половиной года после изъятия!..» (Шенталинский, 2009, с. 140).
  2. ↑ Пьеса была официально запрещена Главреперткомом ещё 24 октября 1928 года (Варламов, 2025, с. 832), однако обсуждение возможности её постановки продолжилось на самом высоком уровне, и окончательное решение о запрете («нецелесообразности постановки») было закреплено на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 30 января 1929 года (Варламов, 2025, с. 421).
  3. ↑ То есть генеральному секретарю ЦК ВКП(б).
  4. ↑ Под этим идеологическим клише подразумевалось несоответствие принципам соцреализма.
  5. ↑ Вересаев в 1929 году дал Булгакову «безо всякой просьбы на неопределенный срок взаймы 5 тысяч рублей» (Варламов, 2025, с. 503), то есть примерно двухлетний заработок обычного советского писателя (при ставке 200 рублей за авторский лист).
  6. ↑ Крупская, по свидетельству первой жены Булгакова, помогла ему получить московскую прописку: «А жилищное товарищество на Большой Садовой в доме 10 хотело Андрея выписать и нас выселить. Им просто денег нужно было, а денег у нас не было. И вот только несколько месяцев прошло, Михаил стал работать в газете, где заведовала Крупская, и она дала Михаилу бумажку, чтоб его прописали. Вот так мы там оказались» (Варламов, 2025, с. 191). На самом деле, в 1921 году Булгаков служил в ЛИТО (литературном отделе) Главполитпросвета (Варламов, 2025, с. 181), который возглавляла Крупская, а в газету «Гудок» он устроился в апреле 1922 года (Варламов, 2025, с. 222, 830).
  7. ↑ Позднее, в 1936 году, Булгаков подтвердил свои слова, всё же написав что-то подобное, а именно оперное либретто «Чёрное море» — «худшее, что вышло из-под пера нашего героя. Хуже „Сыновей муллы“ и „Парижских коммунаров“, хуже самого завалящего фельетона из „Гудка“ и в общем-то хуже „Батума“» (Варламов, 2025, с. 707).
  8. ↑ Эта горькая констатация концептуально восходит к раннему очерку Булгакова «Грядущие перспективы» (1919). Именно там он впервые сформулировал мысль о трагическом историческом отставании России, которое стало расплатой за революционное «безумство».
  9. ↑ Булгаковский термин связан с его образованием: будучи врачом, он прекрасно знал теорию Дарвина и нередко отстаивал её в спорах, даже в кругу семьи («у нас в семье очень много спорили о религии, о науке, о Дарвине… Спорили о политике, о женском вопросе и женском образовании, об английских суфражистках, об украинском вопросе, о Балканах; о науке и религии, о философии, непротивлении злу и сверхчеловеке; читали Ницше», — вспоминала Надежда Афанасьевна (Варламов, 2025, с. 35)). Это понимание эволюции как медленного отбора и усложнения живых организмов он переносил на законы изменения общества: историю, как и живой организм, нельзя «улучшить» насильственным вмешательством без катастрофических последствий, которые были художественно исследованы в повестях «Роковые яйца» и «Собачье сердце».
  10. ↑ Видимо, Булгаков намекает на то, что Толстой наряду с критикой великосветской «французской» салонности (Курагины) с явной симпатией изображает лучших представителей как родовитой аристократии (Болконские), так и поместного дворянства (Ростовы).
  11. ↑ Елена Сергеевна имела в виду тогдашнюю семью Булгаковых — Михаила Афанасьевича и Любовь Евгеньевну.
  12. ↑ Елена Сергеевна имела в виду экземпляры этого письма для разных адресатов.
  13. ↑ Связь телефонного звонка «с самоубийством Маяковского несомненна, о ней справедливо пишут все исследователи» (Варламов, 2025, с. 478).

Примечания

  1. ↑ Шенталинский, 2009, с. 114—140.
  2. ↑ Булгаков. Письма, 1992, с. 431—433.
  3. ↑ Варламов, 2025, с. 445—447.
  4. ↑ Варламов, 2025, с. 450—451.
  5. ↑ Чудакова, 2023, с. 417—418.
  6. ↑ Булгаков. Письма, 1992, с. 459.
  7. ↑ Варламов, 2025, с. 451—452.
  8. ↑ Чудакова, 2023, с. 416—417.
  9. ↑ 1 2 Варламов, 2025, с. 457.
  10. ↑ Булгаков. Письма, 1992, с. 443—450.
  11. ↑ Новицкий, П. «Багровый остров» М. Булгакова // Репертуарный бюллетень Главискусства РСФСР : журнал. — 1928. — № 12. — С. 9–10.
  12. ↑ Булгаков. Письма, 1992, с. 697.
  13. ↑ Булгаков имел в виду личную встречу со Сталиным, которую тот пообещал во время телефонного разговора.
  14. ↑ Варламов, 2025, с. 482.
  15. ↑ Шенталинский, 2009, с. 177.
  16. ↑ 1 2 Письмо Михаила Булгакова правительству СССР от 28 марта 1930 года. Литфонд (29 января 2020). Дата обращения: 14 января 2026.
  17. ↑ 1 2 Вахитова, 1995, с. 16.

Литература

  • Булгаков М. А. Собрание сочинений: в 5 т. — М.: Художественная литература, 1992. — Т. 5. Мастер и Маргарита; Письма. — С. 443—450, 459—463. — 734 с. — ISBN 5-280-02816-9.
  • Варламов А. Н. Михаил Булгаков. — 5-е изд. — М.: Молодая гвардия, 2025. — С. 457—486. — 842 с. — (Жизнь замечательных людей). — ISBN 978-5-235-05228-4.
  • Вахитова Т. М. Письма М. Булгакова правительству как литературный факт. — Творчество Михаила Булгакова: Исследования. Материалы. Библиография. — СПб.: Наука, 1995. — Т. Книга 3. — С. 5—24. — ISBN 5-02-028238-3.
  • Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. — М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2023. — С. 440—449. — 832 с. — (Биографии, автобиографии, мемуары). — ISBN 978-5-389-22034-8.
  • Шенталинский В. А. Мастер глазами ГПУ. Михаил Булгаков // Рабы свободы: Документальные повести. — М.: Прогресс-Плеяда, 2009. — С. 97—208. — 588 с. — ISBN 978-5-93006-085-0.

Ссылки

Эта статья взята у (из) Википедия. Текст лицензируется по Creative Commons Attribution-Share Alike 4.0. К медиа файлам могут применятся дополнительные условия.