Вор (роман)

«Вор» — роман Леонида Леонова, посвящённый жизнеописанию «бывших» людей периода НЭПа, в частности, воровской среды московского района Благуша. Был написан в 1926—1927 гг., публиковался в журнале «Красная новь» (№ 1—7)^[1]. Отдельным изданием книга вышла в 1928 г.

Вплоть до смерти писателя роман подвергался многочисленным стилистическим и текстовым правкам: наиболее известны редакции 1957—1959, 1982, 1990 и 1993 гг., включавшие в себя коренное изменение судеб главных героев и финала произведения в целом^[2]. Например, в разгар хрущёвской оттепели, в 1957 году, Леонов закончил роман словами: «Но уже ничего больше не содержалось во встречном ветерке, кроме того молодящего и напрасного, чем пахнет всякая оттепель».

В поисках материала для своей новой «повестушки» писатель Фёдор Фёдорыч Фирсов отправляется в Благушу — криминальный московский район, в котором обитает Дмитрий (Митька) Векшин — бывший красный комиссар, зарубивший пленного офицера в отместку за убийство его любимого коня Сулима и отстранённый от должности. Вернувшись в Москву, полную «цветных огней увеселений» и «расцветающих соблазнами магазинных окон», Векшин получает новый удар: нэпмановская девица, приняв его за вора или пьяницу, бьёт его перчаткой по руке, которой тот пытается отворить ей дверь магазина. Напившись, Митька осознаёт свою никчёмность в новом мире: «А я-то за них человеков убивал!» — и от безысходности подаётся в воры-медвежатники.

Фирсов успевает познакомиться с ближайшим окружением Митьки Векшина: эстрадной певичкой Зиной Балуевой; бывшим помещиком Сергеем Аммонычем Манюкиным, рассказывающим за деньги различные небылицы в увеселительных заведениях; Петром Горбидонычем Чикилёвым, мнительным и завистливым чиновником («человечком с подлецой»); Татьяной, сестрой Митьки, выступающей в цирке под прозвищем Геллы Вельтон, а также Машей Доломановой — или Манькой Вьюгой, — с которой у Векшина был роман, окончившийся при загадочных обстоятельствах. Вместе с тем развивается история Николки Заварихина, приехавшего в Москву из деревни к своему дяде, слесарных дел мастеру Емельяну Пухову (или Пчхову — буква «у» на вывеске его мастерской была обращена в другую сторону).

В биографии Митьки Векшина писателя Фирсова интересуют два основных момента: история расставания с Машей Доломановой и его вероятное дворянское происхождение, на которое однажды хитро намекает Чикилёв, прибавляя, что мать Митьки, иногда занимавшаяся хозяйством в Манюкинской усадьбе, могла сойтись с помещиком и родить от него незаконного сына. Загадку же расставания с Митькой сама Маша однажды раскрывает Татьяне: выясняется, что в один роковой день, дожидаясь встречи с Митькой в лесу, она была изнасилована Агейкой Столяровым — «грозой двух уездов, ночным разбойником и озорником», в то время как Митька задержался на партийном заседании. С тех пор Манька таит на него глубокую обиду.

В ходе одного из «набегов», внезапно накрытого милицейской облавой, Митька понимает, что среди воров завёлся предатель. Подозрение падает на курчавого Доньку, проживающего у Маньки Вьюги в каморке в роли прислуги, — а также на лучшего друга, бывшего сослуживца Саньку Велосипеда, давно мечтавшего уйти из воров и переехать в деревню с новой возлюбленной. Их отвозят в лес на правилку (воровской суд): пока «судят» Доньку, Санька исподтишка стреляет в Митьку, но промахивается. Векшин бежит за ним и настигает его в сугробе. Санька признаётся, что именно он навёл милицию на прошлое ограбление и долгое время обдумывал убить Митьку, боясь, что тот уведёт его девушку. Не в силах расправиться с другом, Векшин приказывает ему «исчезнуть и даже не вспоминаться отныне». Незадолго до этого, во время выполнения циркового трюка «штрабат», насмерть разбивается его сестра Татьяна.

Попрощавшись с Пчховым, Митька Векшин уезжает из города — «куда-то в транссибирскую даль» — и примыкает к зимнему стану лесорубов. Фирсов завершает свою повесть под названием «Злоключения Мити Смурова», вставляя в неё критическую статью, написанную им самим, и общается с Машей Доломановой, зашедшей к нему погостить.

При исследовании романа «Вор» литературоведы обращают особое внимание на «систему взаимоотношений автор — рассказчик — читатель», представляющую собой «сложный, продуманный и — главное — безоговорочно функционирующий механизм, под действие которого попадает сам создатель романа»: «пожертвовав позицией «истины в последней инстанции», автор приобретает взамен полноценного соавтора — читателя, а сам текст — подвижную многослойную структуру»^[3]. Писатель Фирсов, одновременно являющийся героем романа Леонида Леонова, по ходу повествования проявляет себя «как авторитарный Творец», однако Митька Векшин, которому Фирсов хотел «придать романтический ореол», в скором времени «перестаёт нравиться сочинителю»: после сцены похорон Тани «он понимает, что повесть не удалась, и уже не чувствует былой связи со своими персонажами»^[4]. Многослойная и запутанная структура произведения была необычной для советской литературы тех лет: «автор пишет роман, в котором Фирсов пишет повесть о том, как Фирсов пишет повесть, о том, как... и т. д». Леонов понуждает балансировать «как минимум между двумя версиями происходящего — авторитарной авторской и подчинённой ей фирсовской»^[5]. Подобное рассредоточение повествовательных пластов позволяет некоторым исследователям относить роман «Вор» к метапрозе и видеть его цель в «окольном обращении к вечным ценностям в эпоху сознательного разрушения всего традиционного» как «способ указать на художника, творца как на хранителя человеческого опыта, „агента“ преемственности, необходимой для жизнедеятельности человека и человечества»^[6].

Первые рецензенты, упоминая «Вор» и другие ранние произведения Леонова, часто вспоминали Ф. М. Достоевского. За пределами СССР многих удивляло то, в каком сомнительном свете Леонов вывел вчерашних красных комиссаров — героев Гражданской войны, которые явно не в состоянии найти себе место в послереволюционных буднях. Тема неспособности героев войны найти себя в мирной жизни волновала многих авторов конца 1920-х (например, А. Н. Толстого при создании повести «Гадюка»). Дмитрий Быков назвал «Вор», возможно, лучшим «романом о крахе великого революционного поколения, о вырождении титанов, вчера ещё ворочавших мирами»^[7].

Роман «Вор» неоднократно получал хвалебные отзывы со стороны Максима Горького: «Мне кажется, что Леонов — человек какой-то «своей песни», очень оригинальной, он только что начал петь её, и ему не может помешать ни Достоевский, ни кто иной. <...> Языковое богатство его удивительно; он уже дал целый ряд своих, очень метких слов, не говоря о том, что построение его романа изумляет своей трудной и затейливой конструкцией.»^[8].

Александр Солженицын в подробной критической статье о романе повторяет тезис об огромном влиянии на него Достоевского. Вместе с тем Солженицын подчёркивает и самобытность Леонова — яркость сцен, свободный, нестеснённый диалог, упругий, многими местами изобретательный язык, стремительность действия и живое остроумие. По его мнению, к началу 3-й части «роман как бы начинает распадаться сам собою, теряет упругость, плотность, хребет», деградирует в «жизненно-бытовой поток персонажей и событий, почти не несущий разительных жестоких черт первого советского десятилетия»^[9].